Шимон Гойзман – “Воспоминания незнаменитого”. Отрывок

Урок химии был четвертым по расписанию, а мне так не тер-
пелось скорее поджечь «змея» и тем самым «провести агитацию за
химический кружок»! Не удержавшись, я уже на переменке перед
уроком биологии начал рассказывать Юрке Кочубье и Вальке
Огрызку, как здорово будет гореть одна штуковина, которую я
сам приготовил в химическом кружке. Свой рассказ я продолжал
шепотом и на уроке.
— Так она у тебя здесь? Покажи! — попросил Огрызок тоже
шепотом.
Я достал из портфеля белую колбаску и, уловив момент, когда
биологичка, полная пожилая женщина, отвернулась от нас, пере-
дал ее Огрызку. Тот осторожно повертел колбаску в руках, поню-
хал. Вдруг он, вытащив из кармана зажигалку, поджег колбаску
и положил ее на пол в проходе между рядами парт. Я был в отча-
янии — знал, что погасить начавшую гореть колбаску уже невоз-
можно. Колбаска горела невысоким блеклым пламенем, при этом
она издавала тихое шипение и распространяла резкий запах сер-
нистого газа. Но пепел! Легковесный пепел толщиной в сосиску в
виде страшного змея с серой спинкой и желтым пузом, извиваясь,
выползал прямо из пламени и направлялся в сторону учительско-
го стола! Биологичка сначала, морщась, принюхивалась, потом,
обратив внимание на наши взгляды, вышла из-за стола и… И тут
с ней случилась истерика. Она быстро и с необычайной легкостью
вскочила на стул и начала визжать и требовать, чтоб змею немед-
ленно поймали и скорее вынесли. Тут уж вскочили с мест все, как
один, и, не обращая внимания на визжащую учительницу, изум-
ленно смотрели на змею до тех пор, пока колбаска не догорела до
самого конца. Мне же ничего не осталось, как под восхищенные
возгласы пораженных ребят быстро раскрошить пепел и выбросить
его в мусорную корзинку, стоявшую в дальнем углу класса. Когда
я все прибрал, то биологичка благополучно слезла со стула, села
на него и неожиданно молча заплакала, откинувшись на спинку.
Кто-то услужливо побежал в учительскую и принес ей валерьянку.
Я, конечно, был удовлетворен — вот это агитация за химию!
На следующем уроке наша новая химичка Мария Лазаревна
— старенькая, маленькая тщедушная евреечка на тощих ножках-
палочках — спросила меня довольно доброжелательно:
— Скажите, Гойзман, так что же вы там все-таки подожгли
на уроке биологии?
— Я? Я ничего не поджигал. Честное слово.
— Понятно. Само загорелось.
— Мария Лазаревна, это, правда. Нечаянно получилось…
А в общем-то — обычная реакция горения роданида ртути с
разложением на сульфид ртути, нитрид углерода, двуокись
углерода и оксид серы, — на хорошем профессиональном языке
изъяснил я остолбеневшей учительнице при почтительном
молчании всего класса.
— Садитесь, — спокойно, с загадочной улыбкой сказала она.
До сих пор не понимаю: почему это происшествие сошло
мне тогда с рук?

Впрочем, ряд последствий оно все же имело.
Во-первых, Мария Лазаревна до самого конца школы стала отно-
ситься ко мне, как к коллеге, никогда больше не унижала меня
вызовами к доске, а в журнале регулярно ставила против моей
фамилии пятерки за лабораторные работы или за ответы с места.
Во-вторых, Валька Огрызок еще сильнее зауважал меня за то, что
я не выдал его. Правда, я сначала рассердился на него за то, что он
поджег мое произведение без спросу, но когда и он, и Юрка с вос-
торгом согласились немедленно записаться в химический кружок,
вся моя злость прошла. В-третьих, позже из кружка Валька и
Юрка принесли в класс мою кружковскую кличку. И тут произо-
шел редкий случай в ребячьей практике — смена клички. Теперь
я уже не только в кружке, но и в школе уважительно величаюсь по
латыни: Семус! А мою старую кличку «Капость» все как-то посте-
пенно забыли. Популяризации моей новой клички не мало способ-
ствовал и литературный синдикат. Запомнилась мне их большая
поэма «20 лет спустя», в которой предрекалось будущее каждому
из нас через 20 лет после окончания школы. Мне кажется, что все
в классе переписывали ее в свои тетрадки. Вот несколько запом-
нившихся строк из той поэмы, относившихся ко мне:

…Семус, химик странноватый,
В испражнениях порылся
И открыл в один момент
Новый странный элемент
Под названьем «Капостиний»!
Знаменитость Семус ныне!..
На следующей неделе Юрка Кочубей и Валька Ковалев дей-
ствительно записались в химический кружок. Лидия Федоровна
рассадила всех кружковцев по три человека за стол — двое монти-
руют приборы и готовят реагенты, а третий записывает последова-
тельно все действия первых двух, т. е. ведет лабораторный журнал.
Рядом с нашим столом (Алик, я и Ира Гольданская) сидела другая
тройка — Валька Ковалев, Галя Вечорик и Юрка Кочубей. Рабо-
талось нам легко и интересно, кончали уже затемно. А после заня-
тий мы с Аликом ходили провожать Иру до самого дома — она
жила далеко на горе, сразу за оперным театром, и боялась идти
одна. По дороге Алик обычно без умолку болтал, идя то рядом, то
пятясь перед нами. Через некоторое время он под каким-то благо-
видным предлогом перестал сопровождать нас и я после каждо-
го занятия кружка стал провожать Иру один. Подолгу болтая у
дверей ее дома перед расставанием, я всматривался в ее широко
расставленные глаза на худеньком личике, пытаясь понять свое
отношение к Ире. Возвращаясь домой, я все чаще задумывался:
с чего бы это я с некоторых пор начал смотреть на всех встречных
девочек и сравнивать их с Инкой Белоконь? Вспоминая ту прият-
ную волну чувств, которую испытал я, прикасаясь к Инне во время
танца, мне хотелось проверить так ли это будет приятно, если при-
коснуться к Ире. Вот только повода прикоснуться не было.
Однако с некоторых пор я стал замечать, что Ира вместо того,
чтобы должным образом вести лабораторный журнал, все чаще
оживленно болтает с сидящим рядом за соседним столом Огрыз-
ком. Несколько раз я даже останавливал их милые беседы. Ира,
очевидно, обижалась на меня и в такие вечера по дороге домой
была молчаливой и не поддерживала разговор. «Ну и ладно, —
решил я. — Значит я и ей не интересен». А на следующих занятиях
она снова весело разговаривала со мной, как ни в чем не бывало,
как бы прося прощение. Играет она со мной что-ли? Нет. Не стану
я мышкой в лапах у кошки. Но благородный Юрка на одном из
уроков зашептал мне:
— Я вот смотрю, как ты мучаешься, не утерпел и сказал
Огрызку, чтоб он от Ирки отвалил. Ты, говорю, что, не видишь, что
у них с Семусом любовь?
— Какая еще любовь? Кто это мучается? Ты что придумыва-
ешь? — возмутился я шепотом, густо покраснев. — А он что?
— А он? Он нагло так это говорит, что она ему тоже нравится!
Ну, я ему обещал морду набить. И набью, если не отстанет. Тоже
мне, друг называется.
Не знаю, бил ли морду Юрка Огрызку или нет, но Огрызок,
к моему немалому удивлению, вдруг демонстративно перестал
со мной разговаривать и здороваться. Это, в первую очередь,
заметили в кружке. И на нас с Ирой стали с интересом погля-
дывать все, особенно девчонки. И что им всем только от нас
нужно? Во время одного из занятий Ира попросила меня, чтобы
я ее больше не провожал, а то ей стыдно: «На нас все обращают
внимание». И мы сократили, а потом и вовсе прекратили тра-
диционные провожания. Следом за этим как-то сократилось
и общение. Позже нашу размолвку с Огрызком заметили и в
классе. А когда преданный друг Юрка не утерпел и объяснил
кому-то причины, то весь класс единодушно осудил некоррект-
ное поведение Огрызка, противоречащее неписанному «мужско-
му» кодексу, и стал на сторону пострадавшего, то есть на мою.
Литературный синдикат «Взбесопуст и Гогохы» немедленно
разродился стихотворной драмой в трех действиях под названи-
ем «Огрызок», и рукопись драмы в тонкой зеленой тетрадке тут
же пошла гулять по классу. Кое-кто даже переписывал ее в свои
тетрадки. В драме были и любовные сцены, где герои-соперники
по очереди объяснялись Ире в любви:
Семус (к Ире):
Ты помнишь? Плыли мы на лодке…
Тут «Аш-2-О», там небосклон…
Тобою, словно в царской водке,
В тот вечер был я растворен…
Огрызок (к Ире):
Тебя я возвеличу, Ира!
Открою жизни эликсир,
И будешь ты царицей мира!
Ты — божество! Ты — мой кумир!..
Была и «батальная» сцена, в которой кружковцы, возмущен-
ные подлым поведением Огрызка, избивают его под руководством
любимого старосты:
Семус:
Тащи реторты, колбочки и миски,
Неси бутыль с соляной кислотой,
Проучим по-химически Огрызка!
Огрызок (слабо):
Ой-ой-ой!..
Ушли… Избили… Бьют они умело,
Бока трещат… и голова болит.
Отняли честь и организма целость,
Кому теперь я нужен, инвалид?..
Была и финальная сцена, в которой герой поэмы, доведен-
ный до отчаяния бойкотом класса, объявленным из солидарности
с кружковцами и с пострадавшим Семусом, решает на манер гри-
боедовского Чацкого уйти, но уйти в сумасшедший дом, известный
в Киеве под именем «Кирилловка», и в соответствующей карете, то
есть на легковом санитарном автомобиле модели «Победа»:
Все кончено, сюда я больше не ходок,
Уйду, как только кончится урок!
«Победу» мне, «Победу»!
В «Кирилловку» я еду!
«Любовная трагедия», раздутая любопытствующими сплет-
никами до угрожающих размеров, кончилась тем, что вскоре Ира
вообще перестала посещать кружок. Ковалев тоже потерял инте-
рес к химии, а следом за ним бросил занятия в кружке и Юрка.
Зато теперь в кружке остались только истинно преданные химии
люди. И никаких «любвей»!