Татьяна Красикова. Цветы для маэстро

Зал рукоплескал. Маэстро лучезарно улыбался, кланялся и тянул вверх руку скрипача – малоизвестного, но талантливого музыканта, с которым только что на пару сыграл фугу Баха. Скрипач тоже кланялся и улыбался.

Мановением руки маэстро поднял оркестр. Овации усилились. Музыканты в такт аплодисментам постукивали смычками. В разгар всеобщего внимания на сцену порхнула крохотная девочка в наряде невесты: белом кружевном ниспадающем до пят платьице, веночке на изысканно прибранной льняной головке, в белых туфельках. Девочка сделала реверанс и протянула маэстро великолепную белую розу. Маэстро поцеловал малютке руку и в избытке радостного великодушия увлёк девочку и скрипача к краю сцены, побуждая зал к новым овациям.

Зал пошёл навстречу желанию маэстро. Нынешнее выступление, как и все предыдущие, началось для него на высочайшем эмоциональном накале. Маэстро ликовал. Его переполняло ощущение собственного всемогущества. Божественная власть музыканта и дирижёра распространялась далеко за рамки оркестра. Радостно и охотно ему подчинялся весь зрительный зал, и, казалось, раздвинь его рамки дальше, вбери он в себя больше людей, весь мир, также радостно и охотно подпадёт под его власть.

Уловив момент, когда аплодисменты, достигнув апогея, должны были пойти на убыль, маэстро послал воздушный поцелуй зрителям, поклонился и стремительно пошёл со сцены. Скрипач направился за ним, и уже встали, дожидаясь своей очереди покинуть сцену, оркестранты, как вдруг два мальчугана шести и девяти лет, оба в голубых одинаковых шерстяных костюмчиках, состоящих из шортов и жилетиков, в белых праздничных рубашках, с одинаковыми ветками белых лилий – по три цветка на стебле – побежали к сцене.

Старший мальчик немного опередил малыша, который споткнулся на ступеньках и упал, а после запутался в телевизионном кабеле (концерт транслировался по местному телевидению) и снова упал. Зал сочувственно затих. Маэстро, чуткий ко всему, что происходит во время действа, обернулся.

Старший мальчик побежал быстрее. Рука с лилией была протянута в сторону маэстро, который, дождавшись мальчика, ослепительно улыбнулся, присоединил белую лилию к белой розе, поднял цветы высоко над головой и поклонился…

Зрительный зал отреагировал на поклон не очень дружно: внимание многих было отдано малышу, напуганному и светом прожекторов, и своим появлением на сцене перед многоглазым залом.

Ребенок, всё ещё лежа на полу, растерянно озирался. Старший мальчик, боясь, что маэстро уйдёт, схватил его за полу фрака и крикнул братишке: «Скорее!» Малыш обрадовался знакомому голосу, вскочил на ноги и, держа лилию над головой, побежал по сцене. Когда он поравнялся со скрипачом, тот, уверенный, что лилия предназначается именно ему, наклонился к ребёнку и протянул к цветку руки. Малыш мотнул головой, прижал к груди лилию, и, обогнув скрипача, засеменил к маэстро.

Сценка была и комична, и трогательна. С одной стороны – растерявшийся и смущённый скрипач, с другой – маэстро, которого крепко держит за фрак мальчуган, а между ними ещё один мальчик с букетом.

Наконец малыш добрался до маэстро, сунул ему в руку цветок и, не дожидаясь брата, убежал со сцены. По залу прокатилась волна умилённого восторга. Маэстро отправил зрителям воздушный поцелуй, а после от избытка щедрости и желания осчастливить всех и вся протянул одну лилию скрипачу, а другую – находившемуся ближе всех к нему музыканту из оркестра – виолончелисту. После этого, хотя и с некоторым нарушением ритуала (оркестранты так и остались на своих местах) уход был завершён.

На сцену маэстро и скрипач вернулись уже без цветов. Виолончелист, не найдя куда деть лилию, опустил её на пол перед инструментом. Три прекрасных белых цветка тотчас попали в фокус внимания зрительного зала.

Концерт продолжался. Оркестр исполнил ещё одну фугу Баха. Солировал молодой скрипач. Затем его сменил тоже молодой, тоже малоизвестный и тоже талантливый флейтист.

Малыш, пока музыканты играли, не сводил глаз с лилии. Он был уверен, что маэстро, закончив дирижировать, поднимет лилию и заберёт её себе, но маэстро не сделал этого.

Лилия продолжала лежать на полу и во время антракта. Когда рабочие выкатывали на сцену рояль, они чуть не раздавили цветок. Малыш (он категорически отказался уйти из зала) закрыл ладошками лицо.

Следом за рабочими на сцену, пританцовывая, выбежал молодой полный человек во фраке. Фалды фрака при каждом его шаге смешно подпрыгивали. В другое время это привлекло бы внимание малыша, но сейчас он был занят только цветком.

Молодой человек задержался у рояля, легко коснулся клавиш, прислушался, звучание было хорошее – и он довольно улыбнулся. Отступив на пару шагов назад, молодой человек оглядел рояль, его восхитил букет кремовых герберов, прекрасно гармонировавших с атласно-чёрной поверхностью инструмента.

Всё это время ноги человека во фраке были в опасной близости от лилии, и один из рабочих поднял цветок и положил его на рояль рядом с герберами. Молодой человек счёл такое соседство невозможным и смахнул лилию на пол.

Малыш впился пальчиками в руку матери.

Мать прижала мальчика к себе. Не принимая утешения, малыш решительно высвободился из объятий и побежал к сцене. Звонок, возвестивший о конце антракта, настиг его на ступеньках. Там же мальчика перехватила женщина-администратор, которая взяла его за руку и отвела назад к матери.

Выход музыкантов традиционно сопровождался аплодисментами. Само имя маэстро и слава возглавляемого им оркестра вызывали у людей желание аплодировать, восхищаться, кричать: «Бис!», «Браво!»

Когда музыканты рассаживались, виолончелисту попалась на глаза лилия, так беспечно оставленная им после первого отделения.  Пригнувшись, чтобы быть как можно незаметнее, музыкант добрался до лилии и поднял её. Это было тотчас отмечено залом: овации усилились. Малыш рассмеялся и тоже захлопал в ладоши.

Маэстро сделал одно из своих изящных движений, повелевая оркестру отрешиться от всех земных дел и настроиться на божественное. Его изысканный приказ превратил оркестр в единый организм, жизнь которого есть музыка, и ей ничто не должно было мешать.

Белая лилия, прикреплённая к пюпитру, заслонила виолончелисту лицо дирижера, и в тот момент, когда в зал пролились первые капли звуков, она вновь очутилась на полу.

 

***

 

Надежда Ивановна обняла младшего сына. Приезда маэстро она ждала девять лет, с того памятного концерта, который он со своими виртуозами дал в зале местной филармонии. Попасть на концерт было трудно. Им с мужем повезло: друг свёкра достал два входных билета, а свёкор и свекровь великодушно уступили их невестке и сыну.

Надежда Ивановна, ожидавшая своего первенца, простояла весь концерт позади оркестра (зал был так полон, что часть зрителей разместилась на сцене). Рядом стояли такие же, как она с мужем, счастливые обладатели входных билетов.

В тот день маэстро был в ударе. Он и дирижировал, и играл сам. В программе были Моцарт, Вивальди, Чайковский. Маэстро щедро бисировал. Зал то обмирал  вместе с ним, то воспарял, то захлебывался ликованием, то плакал сердцем.

Надежда Ивановна была в восторге. Перед её глазами происходило чудо полного слияния музыки и человека. Казалось, звуки струились с лица дирижёра, его рук, со всего подвижного, не знающего статического положения тела. Особенно выразительно было лицо. Оно было неотделимо от музыки и, как в зеркалах, отражалось на лицах зрителей. Чувство сопричастности к рождению божественно прекрасного и высокого искусства  овладело всеми. Зрители и музыканты, обогащая и заряжая друг друга, составили единое целое – и тот незабываемый концерт стал их совместным творением.

Спустя девять лет билеты на концерт маэстро продавались свободно. Зал был в несколько раз вместительней прежнего, но  цены на билеты поднялись так, что большинству почитателей маэстро оставалось только прослушать его концерт в записи.

Однако вечером за день до концерта в доме Надежды Ивановны произошла следующая сцена: когда они все пили чай после ужина, свекровь вынесла из своей комнаты (одновременно служившей и детской) такую же древнюю, как и она сама, сумочку.

– Это вам на билеты, – старушка протянула невестке деньги, свои «гробовые».

– Нет, я не могу, – тихо сказала Надежда Ивановна.

– Бери, – уже решительнее сказала свекровь. – Я ещё поживу, авось наскребу, а мальчикам нужно услышать и увидеть маэстро.

Надежда Ивановна вопросительно посмотрела на мужа.

– Нечего на него смотреть, – проворчала свекровь. – Бери деньги. Купишь билет себе и Алёше. Митю проведёшь бесплатно, как пятилетнего. Ну а мы, –  она провела сухонькой ладошкой по плечу сына, – поставим пластинку, – а после, тихо рассмеявшись, добавила, – приехал бы маэстро ещё через пару годков, я бы и тебе, сынок, на билет собрала.

Так Надежда Ивановна, Алёша и Митя попали на концерт. Сидели они роскошно – в десятом ряду. Публика кругом – шикарно одетая, с такими же шикарными мобильными телефонами, а в общем-то, люди, как люди… Они также улыбались, грустили, хлопали… но всё же Надежде Ивановне было бы комфортнее среди «своих» на галерке: учителей, врачей, инженеров, студентов…

Пианист (молодой человек во фраке) играл отлично, однако, на сцене царил не он, а маэстро. Тело дирижера, казалось, было пропитано музыкой и в то же время управляло ею. И если бы не лилия на полу, было бы невозможно оторвать от него глаз, но чем дольше длился концерт, тем сильнее увядающий цветок притягивал к себе внимание.

Партия лилии была тиха, даже беззвучна. Ей не доставались восторженные «браво!» Её уделом была щемящая грусть, проникавшая в сердце, да слёзы на глазах ребенка.

«А всё-таки концерт замечательный, – говорила себе Надежда Ивановна. – И маэстро – великолепен, и прекрасна его щедрость к другим музыкантам – молодым, малоизвестным…»

Действительно, слава маэстро была так велика, что ему ничего не стоило запеленать в неё весь музыкальный мир и преподнести его публике. Однако хоть он и меценатствовал, был очень разборчив: угощал  публику настоящими мастерами. И репертуар нынешнего концерта был хорош, жаль только что не звучали ни Вивальди, ни Моцарт… И не было на сцене самого виртуозного скрипача…

Наталья Ивановна, как и некоторые другие зрители,  почувствовала  жгучее желание крикнуть: «Маэстро, возьмите, пожалуйста, скрипку!» Ностальгический вздох проплыл над галеркой, накрыл, как облако, зрительный зал, и хотя продолжали звучать аплодисменты, слышались крики «Браво!», маэстро уловил  диссонанс. Он бросил внимательный взгляд в зал, но ответа не нашёл. На мгновение в его сердце вкралась тревога, однако, остановиться, обдумать, что происходит, маэстро не смог: поток музыки вновь увлёк его и вернул ощущение безграничной силы и уверенности, что он царит и парит над залом, принимает аплодисменты, улыбки, восхищение, что всё как всегда!

Последним блюдом этого концерта была трагишуточная мини-опера Шостаковича. Главную её партию блестяще исполнил певец Театра Покровского. Ему помогал хор – артисты местного Театра оперы и балета, которые не только спели, но и сплясали гопак. И этим разогрели зал так, что крики «Бис!», «Браво!» долго не прекращались.

Галерка не отставала от партера, даже более неистовала, тайно надеясь, что маэстро всё же одарит их своей игрой и своим собственным репертуаром. Тщётно. Аплодисменты всё ещё посылались из зала, но волна их спадала. Маэстро поклонился, послал воздушный поцелуй и вовремя ушёл, пока они ещё не затихли. Вслед за ним сцену покинули музыканты, а за ним хор и певец. Зрители, особенно галерка, всё ещё не решались уйти. Некоторые хлопали и даже кричали «Бис!» Внезапно на сцену выбежал виолончелист и поднял увядшую лилию.

Всем стало ясно: концерт закончился, чуда не будет.