Михаил Шавшин (Роман Караваев). “Сашины письма”.

 

Вся эта история началась с того, что Сашенька Деманская обнаружила послание. На своей страничке «ВКонтакте». Хотя, вполне возможно — истоки лежали гораздо глубже. Когда дело касается времени, трудно определить, где находится точка отсчета, и какое событие служит причиной, а какое — следствием. Время — чрезвычайно запутанная штука. Но Сашенька не имела об этом ни малейшего понятия, поскольку училась она в торгово-экономическом и специальностью своей выбрала управление предприятиями, профессию совершенно далекую от хроноведения. Впрочем, в своеобразии ума отказать ей было трудно. Поэтому, прочитав письмо, девушка сначала восхитилась его слогом, а потом стала думать, что же оно могло означать. Судите сами.

«Прелестная незнакомка! — обращался к ней неведомый отправитель. — Я пленен Вашим очарованием. Никогда досель не встречал я девушки столь редкой красоты. С той самой минуты, как я увидел Вас, мысли мои утратили стройность и направлены только лишь к Вам. Боже мой! Чувствовать себя в одно время так близко от Вас и так далеко! В силах ли кто-нибудь вынести подобное. Ах, бывают минуты, когда мне кажется, что язык наш бессилен. Вам, вероятно, придутся невместными мои слова. Право же, Вы и не догадываетесь, кто к Вам пишет. Но верьте мне, верьте! Третьего дня, когда гуляли Вы по набережной близ Гороховой улицы, я встретился с Вами взглядом и понял, что пропал. Я шел за Вами до вашего дома, но Вы, погруженная в свои мысли, боле не замечали меня. Позже я узнал — живете Вы во втором этаже и часто выходите любоваться вечерними видами Фонтанки. Каждую ночь, как и теперь, я перебираю последние дни, пугаюсь и твержу себе: зачем я не догнал ее, не сказал о своих чувствах, и как, и что бы я сказал… И все ж осмелюсь просить Вас: не откажите в кратком миге встречи и позвольте хотя бы услышать Ваше имя.

Преклоняю пред Вами колена,

Андрей Никитин»

Саша в некотором роде растерялась. Во-первых, она никогда не замечала в себе склонности к вечерним прогулкам по набережной, панорама в окне ее вполне устраивала, во-вторых, вряд ли кто-нибудь из знакомых парней смог бы написать такое, хотя из незнакомых, вероятно, тоже. Сейчас ТАК не пишут. Ограничиваются не всегда умными репликами в сетях, чужими цитатами или коротенькими эсэмэсками. А в-третьих, чтобы познакомиться, вовсе не обязательно терзаться сомнениями. Достаточно подойти и непринужденно спросить: «Девушка, что вы делаете сегодня вечером?» Если парень не совсем уж обезьяна, внушает симпатию и доверие, почему бы не провести с ним какое-то время. Иногда такие встречи перерастают в более длительные знакомства. И еще, наконец, нельзя исключать «в-четвертых» — самого банального розыгрыша. А что? Подружки вполне могли подцепить где-нибудь ботаника, способного изъясняться высоким штилем, уломать его на провокацию, и ждать внизу с распростертыми объятиями. Впрочем, если подумать — полный бред! Они же не ведали, купится Саша или нет, да и письмо, вроде, получилось искренним. Ну, как такое придумаешь за пять минут?

Надо сказать, Деманская была девушкой действительно красивой — коротко стриженая блондинка, овальное лицо с выразительными серыми глазами, аккуратным носиком и чувственными губами, изящное пропорциональное сложение, длинные ноги — словом, весь набор внешних данных для того, чтобы понравится самому взыскательному мужчине. К тому же начитана и способна поддержать любую беседу, согласитесь, довольно редкие качества в наше время. Только вот с парнями ей почему-то не везло. То ли разборчива была чересчур, то ли по вкусу никого не находилось. А ведь каждой девушке хочется — пусть некоторые это и отрицают — чтобы за ней прискакал принц на белом коне. Вероятно, именно ограниченность выбора и подтолкнула Сашу на решительные действия. В конце концов, не каждый же день получала она такие письма.

Девушка еще раз перечитала послание, в раздумье побарабанила ноготочками по поверхности стола, за которым сидела, взглянула на часы — а показывали они всего лишь половину одиннадцатого вечера — отодвинула стул и встала. На переодевание много времени не ушло, чего там, джинсы да вязаная кофточка. Мягко ступая домашними тапочками, прошла на кухню, где мама по обыкновению пила чай.

— Саш, ты куда? — удивилась Деманская-старшая, обнаружив несомненные перемены в одеянии дочери. — Поздно уже.

— Да какое поздно, мам. — Младшая дернула плечиком. — Время детское. Не волнуйся, я недолго. Просто пойду, проветрюсь.

Девушка послала воздушный поцелуй и выскользнула в прихожую. Там она повязала шарфик, накинула голубенькую куртку, сунула ноги в сапожки и, не мешкая, открыла дверь. Сама себя подгоняла, чтобы не передумать. Дробно простучав каблучками по лестнице, выпорхнула наружу. Двор в эту пору оказался пуст, лишь светились окна в осенней темноте да тусклая лампочка под аркой, выходившей на набережную. Поежившись от вечерней прохлады, тут же коснувшейся щек, Саша подтянула шарфик под самый подбородок, мельком пожалела, что не надела шапку и нырнула в сумрачный зев арки.

Набережная уже освободилась от дневной толчеи, только изредка, шурша шинами, проносились одинокие машины, где-то в отдалении брели темные фигурки припозднившихся прохожих и проливали неуверенную желтизну подвешенные на растяжках плафоны. Саша неторопливо пересекла мостовую, шагнула на высокий тротуар, выложенный каменными плитами, прислонилась к чугунному парапету и стала смотреть на мерно зыблемую воду Фонтанки, несшую в себе опавшие листья. Низкие тучи словно пригасили все звуки. Трудно было представить, что до сияющего огнями, шумного Невского почти рукой подать.

Странно, подумала Саша, обычно у нас здесь более оживленно. Еще одиннадцати нет, а  уже ни машин, ни людей. Куда все подевались. И где же мой паладин? Так хотел познакомиться, письмо какое нафантазировал и вдруг не пришел. Испугался, что ли?

И девушка рассердилась. Собственно, на саму себя. С чего это она вдруг решила, что стоит ей выйти на набережную, как романтическая встреча тут же воспоследует, что отчаявшийся влюбленный парень будет ждать ее весь вечер, мерзнуть и терзаться, страстно мечтая заглянуть в глаза и коснуться руки. Она же не давала ему никакого повода надеяться. Мало того, она сама его выдумала, вообразила себе такого, какой бы ей понравился. Ей очень хотелось, чтобы все произошло на самом деле. Правда, причиной-то послужило письмо. Кто-то же его написал! Погоди-ка, возразила она себе, но почему именно сегодня? Из-за того, что она обнаружила послание чуть больше часа назад? Может, все-таки незнакомец пошутил, заранее предугадав ее реакцию. А она попалась, как последняя дура.

Накручивая себя, Саша пропустила момент, когда все вокруг стало неуловимо меняться. Черную воду, плещущую о гранит берегов, затянуло белесым туманом. Затем марево, встающее над поверхностью реки, поглотило парапет и тротуар, поднялось выше, скрыло унылые светильники на растяжках, исказило перспективу набережной и облизало шершавые стены фасадов, слитых в единый массив. На этом перемены не завершились. Из сизой мути проявились вдруг совершенно иные очертания — старинные чугунные столбы с четырехгранными фонарями, за стеклами которых трепетало пламя, брусчатка мостовой вместо привычного асфальта, силуэты каких-то деревянных барж у недалекого спуска, даже дома потеряли привычный облик, правда, в чем это заключалось, Саша навскидку не сказала бы. И воздух! Воздух стал абсолютно другим — таким, какой теперь можно найти только в лесу, причем очень далеко от города.

Да что же это, изумленно подумала девушка, теребя пуговку пальто. Позвольте! Откуда пальто? Какое пальто? Она растерянно оглядела себя. Ну, да, пальто! Длинное, почти до щиколоток, незнакомого покроя. На ногах — высокие ботинки со шнуровкой. Руки в перчатках. Сроду она таких перчаток не носила. А на голове? А на голове — шляпка с мягкими на ощупь полями. И локоны. Пока Саша разбиралась со шляпкой, она ненароком задела завитые пряди. И те незнакомо коснулись щек. Девушка скосила глаза. Точно локоны!.. Ну-у-у де-ла-а-а!

Пока Деманская пыталась найти объяснение случившемуся, сзади раздались быстрые шаги. Торопливые шаги человека, боящегося опоздать. Девушка резко обернулась. По тротуару к ней спешил молодой человек. Именно так. Назвать его парнем у нее бы язык не повернулся. Высокий, великолепно сложенный, с благородным лицом. Одет изысканно, но до странности несовременно. Да еще и с тростью. Вполне в духе девятнадцатого века. Как раз под стать письму. Уж это Саша определила сразу. И, как ни удивительно, на душе полегчало. Значит, не розыгрыш. Все на самом деле. Завязка приключения с неизвестными последствиями. Про таинственные изменения обстановки она как-то и думать забыла.

Меж тем незнакомец был уже рядом. Снял шляпу и учтиво поклонился. Затем отступил на шаг.

— Сударыня! — сказал он низким хриплым голосом. — Умоляю, не сочтите бестактностью мое поведение. Мы не представлены, но это я писал к вам. Одного вашего взгляда достаточно, чтобы составить мое счастье. И одного слова. Не прогоняйте меня. Я этого не переживу…

Он дрогнул лицом, сделал неуверенное движение, опять склонился, но все ж успел ожечь Сашу пламенным взором. А самооценка-то у него занижена, подумала девушка, но решила пока воздержаться от окончательных выводов. Незнакомец меж тем выпрямился и, глядя на предмет своей страсти уже твердо, но все равно с невыразимой чувственностью, продолжил:

— Позвольте представиться — Андрей Алексеевич Никитин, инженер.

— Александра… — непроизвольно вырвалось у Саши, хотя она и собиралась выдержать паузу. — Владимировна…

Девушка совершенно не знала, как вести себя в подобных случаях. Двадцать первый век не приучил ее к подобным церемониям. Но более сказать ничего не успела. Лишь шагнула навстречу и тут же оказалась под привычными плафонами, истекающими желтизной электрического света, напротив знакомого с детства дома. Андрея и след простыл. И туман уже не стелился по набережной. И куртка на ней была прежняя — голубенькая, и джинсы, и сапожки. А воздух так и вовсе застрял в горле.

Саша с досадой топнула ножкой по граниту тротуара, огляделась, но ничего необычного не заметила. Приключение, не успев начаться, уже закончилось. Но девушка не хотела сдаваться просто так: напряженно глядя на воду, она медленно дошла до спуска к реке, постояла в ожидании, повернулась и так же неторопливо побрела обратно. Никаких мистических изменений больше не происходило. Окружающая реальность оставалась непоколебимой.

Ну, почему все так бездарно и обидно, жаловалась себе Саша, только в жизни что-то начинает складываться к лучшему, только намечаются захватывающие дух перемены, только вырываешься из серой обыденности, как — хрясь! — и все идет прахом. До чего же скучно устроен мир! Она вдруг остановилась, словно налетела на невидимую стену. А вообще, что это было сейчас? На самом деле она проваливалась в прошлое или ей все пригрезилось? От переутомления. А если бы она там застряла?!

Только сейчас Сашу пробрал холодный озноб. Она отчетливо представила себя в чужом времени — без крова, без денег, без друзей… Правда, она встретила там Андрея Никитина. Можно сказать, свой идеал. Но каков он в действительности? И двух минут ведь не проговорили. И все же, как это — оказаться одной в совершенно незнакомом мире?! Наверное, лучше не представлять. Деманская сунула руки поглубже в карманы, утопила подбородок в шарфике и, не глядя более по сторонам, обиженная на чудовищную несправедливость мироздания, отправилась домой.

 

Минуло четыре дня, а Сашеньку все терзали мысли о загадочном происшествии. Ну, как она могла успокоиться, если самое главное так и осталось скрыто непроницаемой завесой тайны. Фантастику она недолюбливала, в путешествия по времени не верила, да и вообще чудеса полностью выпадали из цельной системы мира, которую она для себя выстроила. Если бы кто-нибудь вздумал рассказать ей, что волею случая оказался в прошлом, пусть и не очень далеком, она бы подняла его на смех или, в крайнем случае, пошептавшись с подружками, сочла законченным психом. Но ведь это произошло именно с нею! И не лезло ни в какие ворота! И что теперь с этим делать?

Саша считала себя интеллектуалкой — романтика и прагматизм сочетались у нее в разумных пропорциях — поэтому она решила несмотря ни на что докопаться до истины. Она сунула в принтер бумагу, распечатала письмо, внимательно проанализировала текст и на отдельных листочках выписала версии в порядке их возникновения. От вполне рациональных до безнадежно абсурдных. Разумеется, под каждую Деманская постаралась подвести хоть какое-то обоснование. Разложив листочки по номерам, она придвинула к себе первый. Текст на нем гласил: «Гипноз». Что ж, версия не хуже, правда, и не лучше остальных. Допустим, незнакомец дождался ее появления на набережной, применил свои умения, а потом… суп с котом! Какими-то хилыми вышли чары, в секунду развеялись. И сам  он куда подевался? И причем здесь девятнадцатый век? Зачем такой огород городить, чтобы с девушкой познакомиться? Мрачно усмехнувшись, Саша порвала листок пополам и бросила в корзину для бумаг.

Дальше пошло еще противнее. Номер два предлагал вариант «Токсины». Некое гнусное предприятие, сэкономившее на очистке, могло сбросить в Фонтанку ядовитые отходы. Началась реакция, пополз кошмарный туман, способный вызывать галлюцинации. Тоже бредятина! Где, простите, тяжелые последствия отравления, головная боль и прочие удовольствия? Третья версия называлась «Пересечение времен». Будь Деманская физиком, она бы за нее и зацепилась, поскольку даже выдающиеся умы имеют весьма смутное представление о свойствах времени, взаимодействии его с пространством, а также способности реагировать на сильное ментальное воздействие, проще говоря, менять характеристики под влиянием концентрированной человеческой мысли. Саше же при формулировке версии припомнились лишь блоковские строчки: «…не сходим ли с ума мы в смене пестрой придуманных причин, пространств, времен». В общем, номер три не последовал в корзину только по чистой случайности — девушка отвлеклась на телефонный звонок. Поговорив некоторое время с подружкой Катей о своем, о девичьем, Саша вернулась к аналитическим упражнениям.

В результате беглого просмотра оставшиеся листки постигла та же незавидная участь, что и первые два. Ну, правда же, все эти мистические вакханалии, африканское колдовство, инопланетные эксперименты и космические бури пополам с солнечными протуберанцами не выдерживали даже поверхностной критики. Какое дело всем этим стихиям до скромной студентки-материалистки? Духов она не вызывала, заклинаний не произносила, всего лишь прочитала полученное письмо и возжелала встретиться с его отправителем… Да, письмо…

Как только девушка вернулась к началу своих бесплодных размышлений, в комнате раздался хрустальный звук. Будто капелька упала. Это компьютер сообщил хозяйке, что пришло очередное послание. Поразившись такому совпадению, Деманская вперила взгляд в экран монитора и, натурально, обнаружила то, на что втайне надеялась. Ее романтический знакомец не забыл о даме своих грез. На сей раз он обращался к ней уже как к близкой знакомой:

«Ангел мой Сашенька!

Я счастлив, что Вам вздумалось писать ко мне. Некоторое время волею обстоятельств я был отлучен от Вас, но смирился с этим и, кажется, поступил благоразумно. Сколько мне это стоило труда, умственного терзания — не поддается описанию. Теперь же дни невольной разлуки сочтены, и я нашел в себе большую перемену. Чем боле я думаю, тем сильнее убеждаюсь, что мое существование не может быть отделено от Вашего. Я верно болен! Три недели я каждый день твержу себе: воротясь, буду просить вашей руки и остаюсь с той же тоской, раскаянием, страхом и счастием в душе, но одолеть свой нрав не в силах — в Вашем присутствии немеет язык и чувствуется какое-то томление. Право же, видеть и слышать Вас для меня блаженство. Простите за откровенность: вот и открыл я свои тайные мысли в надежде на взаимность.

Сегодня ввечеру буду ждать Вас на том же месте.

Прощайте, мой прелестный ангел. Целую кончики Ваших крыльев.

Вечно Ваш, Андрей Никитин»

Вот так раз?! — удивилась Саша, — «Вам вздумалось писать ко мне». Это когда же, интересно? И какие три недели, если прошло четыре дня? «Все чудесатее и чудесатее». И, тем не менее, забрезжила надежда на раскрытие волнующей тайны. Что толку ломать голову в одиночку, когда ответа заведомо не найти! А уж вдвоем они как-нибудь разберутся. И, если совсем уж честно — ей тоже хочется увидеть паладина. «Сегодня ввечеру… на том же месте». Она припомнила взгляд Андрея, и сердце сладко заныло. Конечно, она пойдет. Не может не пойти…

Теперь, собираясь на прогулку, она исправила недочеты прошлого выхода. Оделась потеплее, натянула на голову шапочку, даже взяла зонтик. И не зря. На улице сеялся мелкий противный дождь, и не дождь даже, а так, раздражающая морось. Раскрыв зонтик, Саша перешла мостовую, с трепетом ступила на гранитные плиты тротуара и тихонько двинулась в сторону спуска к воде. Она не оглядывалась по сторонам, просто прислушивалась к собственным ощущениям. И ничегошеньки не чувствовала: ни приближения загадочного сдвига времени, ни холодящего прикосновения неизвестности, ни даже самого обычного волнения перед свиданием. Ни-че-го…

В таком вот заторможенном состоянии она поравнялась со ступеньками спуска, на которые тихо накатывали мелкие волны, и стала рассеянно смотреть на воду. Сколько длилось это созерцание, Саша не запомнила, очнулась лишь от звука отдаленных шагов. Она повернула голову и вгляделась. По тротуару в ее сторону неспешно брел одинокий человек. Когда он подошел достаточно близко, девушка нисколько не удивилась. Это оказался Андрей. Правда, одет он сейчас был, как и сотни молодых людей его возраста — в куртку с капюшоном, темные джинсы и высокие ботинки светлой кожи. Вид имел абсолютно задумчивый и отрешенный. Но самое поразительное — на Сашу он даже не взглянул. И уже почти прошел мимо, но тут Деманская неуверенно спросила:

— Андрей?

Парень резко остановился и уставился на девушку.

— Простите. — Его брови поползли вверх. — Мы знакомы?

— Ну, как же… — растерялась Деманская. — Я — Александра.

— Очень приятно. — Андрей приветливо улыбнулся, и эта улыбка сразу осветила его лицо. — Обычно я запоминаю неотразимых красоток, но вас, простите…

Закончить он не успел. Его глаза на секунду потеряли осмысленное выражение, а когда обрели его вновь, это был уже другой человек. Уголки губ еще загибались вверх, но лицо словно утратило свойственную ему подвижность. Очень осторожно Андрей скосился в сторону мостовой — посмотрел сначала на асфальт, а затем вверх, на светильники.

— Сашенька, — выдохнул он полушепотом, — вы это видите?

— Что именно? — После случившихся метаморфоз девушка решила ничему не удивляться.

— Вот это! — пасмурным голосом вымолвил парень, сделав рукой круговой жест и снова поворачиваясь к Деманской. Вздрогнул и нахмурился, разглядывая голубенькую куртку и шапочку, потом опустил подбородок и воззрился на собственное одеяние. Так, будто видел его впервые в жизни. Похоже, он действительно испытывал затруднения.

Ситуацию разрядил шум свернувшей с Гороховой машины. Андрей тут же вышел из ступора, бодро развернулся на звук и опять замер. Сверкая галогеном фар и полированными боками, шипя шинами и гремя неистовыми ритмами из-за приспущенных стекол, к ним надменно приближался внедорожник. Саша не отрывала взгляда от Андрея, стараясь не пропустить ни единого движения, слова или жеста, а тот, не скрывая изумления, таращился на автомобиль, словно увидел, по меньшей мере, приземление летающей тарелки.

— Грядущее! — потрясенно произнес он и, прищурившись, опять глянул на Деманскую. — Сашенька — вы ангел из грядущего?!

Его качнуло в сторону, он замолк, прикрыв глаза, но едва заговорил вновь, девушка сразу поняла, что вернулся тот, нынешний Андрей.

— Вот угораздило. — Он провел тыльной стороной ладони по лбу. — Только обморока мне не хватало. Извините…

— Александра, — подсказала Деманская.

— Да… вот… — Парень пытался избавиться от мучительного недоумения. Спохватился. — Андрей.

— А фамилия? — строго спросила Саша.

— Орехов. А что? — Вероятно, к нему постепенно возвращалось привычное душевное равновесие. — Что в имени тебе моем?

— Роза пахнет розой, — машинально ответила девушка, — хоть розой назови ее, хоть нет. — Она готова была огорчиться, но интуиция подсказывала, что ничего еще не закончено. Да и похож ведь, как две капли воды. — Значит, не Никитин…

— А вас привлекают исключительно Никитины? — Вот уже и ирония прорезалась. — В какой-то мере. В прошлом.

— Что значит в прошлом?

— Ну-у-у… — Андрей замялся, словно мысль о том, что придется рассказывать незнакомке подробности, не предназначенные для посторонних ушей, вызвала у него легкую оторопь. — Мой пра-пра-прадед носил фамилию Никитин.

— Я так и знала, — прошептала Саша.

— Поразительно! — Орехов скептически хмыкнул, отступил на шаг и окинул девушку очень внимательным взглядом. — Позвольте полюбопытствовать, откуда?

И Саша вдруг решилась. Кинулась, как в омут головой. Сбиваясь, путаясь в деталях и замирая от сознания, что рассказ ее может вызвать у нормального человека лишь желание поскорее избавиться от странного собеседника,  выплеснула все. Не хотела больше тянуть этот воз в одиночку. Она выговаривалась, будто освобождалась от угнетавшей ее в последние дни непосильной ноши — тревог, сомнений, неудач, бесплодных поисков, ложных надежд. Будто нашла, наконец, того, кому можно доверить свою обременительную тайну, кто примет эту тайну без оговорок, поверит и поможет.

И, скорее всего, на этот раз Саша не обманулась. Чем дальше она забиралась в своих рассуждениях, тем заинтересованнее становился взгляд Орехова. Он уже посматривал на девушку не с сомнением, а оценивающе, словно примеривал на себя те обстоятельства, которые с такими подробностями описывала его визави. Вероятно, в его мыслях тоже происходили какие-то перемены, что-то доселе неизвестное сопоставлялось с ранее усвоенным, затверженным и давно разложенным по полочкам, а теперь вдруг заколебавшемся под давлением внешних причин и внезапно изменившим пусть и не суть свою, но некие основные положения. И когда Деманская закруглила очередной повествовательный период, Андрей посмотрел на нее совсем уже по-дружески и заявил:

— Знаете, Александра, а давайте-ка я вам представлюсь заново. А потом, если не возражаете, перейдем на ты. — Он выпрямился, щелкнул каблуками, склонил голову. — Андрей Орехов, системный программист. И, видимо, отдаленный потомок вашего Андрея Никитина.

«Ну, конечно, — подумала Саша, — я не ошиблась с самого начала. И как это я сразу не заметила врожденного такта. И того, как он разговаривает. Никому из моих знакомых и в голову не придет так разговаривать. Полужаргон, полуцитаты, полуприколы… Даже у тех, кто мнит себя интеллигентами. Здесь — иначе. Что значит кровь!»

— Так вы поможете? — с надеждой спросила девушка.

— Ты, Сашенька, ты, — поправил ее Орехов. — Мы же договорились.

— Ты не ответил, Андрей! — В голосе Деманской прозвучал упрек. Правила игры она приняла легко и сразу.

— Помогу — мягко сказано. У нас теперь общая загадка. И я сам не прочь во всем разобраться.

— С чего начнем? — Саша решила не тянуть резину и сразу брать быка за рога.

— Пожалуй, с моего обморока, — деловито ответил парень. — Давай-ка еще раз, как я себя вел и о чем вещал.

Деманская сосредоточилась и, стараясь не упустить ни одного штришка, пересказала свои недавние наблюдения.

— Вот так все и было, — уверенно заявила она.

— Однако! — Андрей даже крякнул от избытка чувств. — Воистину: не знаешь — где найдешь, а где потеряешь.

— Ты это к чему? — насторожилась девушка. — Тебе известно еще что-то, да? Давай, выкладывай!

— Видишь ли, Сашенька, не стоит сразу валить все в кучу. — Орехов задумчиво глянул вдоль набережной, потом перевел взгляд на Фонтанку. Казалось, он пытался примирить свои привычные вчерашние заботы с сегодняшними обстоятельствами, но не успевал. Ему явно требовалось время. — Может, встретимся завтра? Здесь же.

— Еще чего! — взбеленилась Деманская. — А если связь времен опять распадется? И если завтра мы не увидимся! Если ты вообще испаришься? Что тогда? Неужели ты заставишь бедную девушку пережить еще одну мучительную ночь?! Я же не усну, пока не разгадана тайна! Тоже мне — джентльмен! Сегодня, только сегодня! — Она подняла левую руку, сдвинула рукав, посмотрела на часы. — Время еще есть.

— Сударыня! — Потрясенный ее напором Андрей изобразил низкий поклон. — Простите меня великодушно! Не смею боле вам перечить. Но как же быть? Позволяют ли ваши нравственные принципы принять скромное предложение от малознакомого человека? Я тут живу недалеко.

— Недалеко — это где? — сварливо поинтересовалась Саша.

— Через речку, на Бородинской.

— Надо же, — изумилась девушка, — почти соседи. Что-то я тебя раньше здесь не видела.

— Дела, знаете ли. — Орехов галантно шаркнул ножкой. — Ну, так как? На чашку кофею. Даю торжественную клятву — приставать не буду.

— Попробуй только! — рассмеялась Саша. — В тридцати шагах промаху в карту не дам! И вообще, я — мастер тай цзи цюань.

— Сударыня, как можно! — Парень опять отвесил поклон. — И в мыслях не держу. Исключительно кофе и высокоинтеллектуальная беседа. К тому же тебе есть на что взглянуть.

— Договаривай… — насторожилась Деманская.

— Это лучше видеть, — лаконично ответил Андрей. Затем все же добавил. — И прочесть…

 

«…занимал квартиру в третьем этаже дома по Гороховой улице. Служба в департаменте поглощала время мое почти полностью, оставляя лишь малую толику для светской жизни. Изредка все же делал я визиты, бывал в собрании, равно как и проводил вечера в изысканном обществе, на холостяцких пирушках, либо в императорском театре. Жизнь моя текла размеренно, без потрясений и взлетов. Я не давал обедов, не держал экипажа, не играл в большую игру. Словом, вел себя сдержанно и скромно. Да и то сказать, для неодолимых стремлений или жажды благородной деятельности надобна какая-то цель, коей я пока не приобрел. Впрочем, и далек был от холодного разложения на простые начала всего, что волнует нашу бессмертную душу.

Так тянулось до того часу, пока не повстречал я прекрасную незнакомку. Обстоятельства сии кажется необходимым изложить подробнее. Она явилась мне поздней осенью, хотя вокруг, по моему тогдашнему образу мыслей, ничто не предвещало нечаянности. Субботний  день уже клонился к закату, от столба к столбу перебегали фонарщики, водную гладь Фонтанки испятнали огненные блики. По обыкновению своему делал я вечернюю прогулку вдоль набережной и зачем-то решил переменить маршрут. Теперь я знаю — то был промысел божий, тогда же я просто миновал Чернышев мост и пошел к Гороховой улице не по своей стороне, а по другой, что ближе к Садовой. Горожане в ту пору уже подались к домашнему очагу, я был предоставлен самому себе, и мысли мои не отвлекались на суетность насущных забот.

Я уже преодолел большую часть пути, когда увидал ее. Погруженный в размышления, не сразу разобрал я тонкий силуэт незнакомки, возникший вдруг пред моим взором. Право! Я даже не заметил, откуда она свернула — с Семеновского ли моста или с Гороховой. Она приближалась, и неожиданно стала предметом всего моего внимания. Легкая походка, голова, чуть склоненная к плечу, изящный взмах руки, бледность лица под негустой вуалью взволновали меня до крайности. Отчего, я сам еще не понимал. Когда же поравнялась она со мною, то взгляд ее, брошенный мимоходом, словно обжег меня и мгновенно спрятался под длинными ресницами. Сердце мое дало сбой, я застыл, по мне побежали искры. Ни одна из женщин никогда не сделала на меня такого сильного впечатления. Боже мой! Я едва не упустил ее! Очнувшись от остолбенения, я с живостью повернулся, чтобы следовать за нею, но не успел пройти и нескольких шагов, как она сошла с тротуара, пересекла мостовую и скрылась под аркой одного из домов, смотревших окнами на набережную.

Броситься за ней и молить о знакомстве?! Более дурного поступка я и представить не мог. Но как?! Как узнать, кто она? Я никогда не встречал ее в свете. Не мог встречать. Иначе запомнил бы непременно. Что же делать? К кому пойти? В ком искать участия? С великою досадою осознал я, что никто из тех, с кем состою я в дружеских сношениях, не квартирует в этом районе и не держит здесь собственных домов. Остается одно — вот хотя бы кликнуть дворника и прояснить, в какое парадное она вошла. Придерживая шляпу, скользил я взглядом по окнам верхних этажей, и тут фортуна сжалилась надо мною. За моей спиной раздался густой голос:

— Здравствовать желаю, барин! Ищите кого?

Оборотясь, разглядел я в полутьме плотно сбитого мужика с курчавой бородою, в бараньем треухе, широком фартуке с бляхой и при метле. Сам пожаловал, и искать не пришлось.

— И тебе здоровья, любезный! Барышня сейчас вошла…

— Как же-с, Брусникины они. Знаем-с. Почитай, каженный день гуляют по Фонтанке.

— А имя-то, имя?

— Еще не выведал-с, — огорченно развел руками мужик. — При случае непременно-с.

— Стало быть, недавно она здесь?

— Да три недели уж как въехали. — Дворник огладил бороду. — Во второй этаж. У вас, барин, дело до нее?

— Пока нет, но, надеюсь, будет. А ты, любезный, вот, возьми, за старание. — Я пошарил в кармане и вручил мужику пятиалтынный.

— Благодарствуйте, барин, — степенно ответил дворник и поклонился. — Ежели что, я завсегда тут. Тимофеем меня кличут.

— Бог даст, свидимся. — Я кивнул на прощанье и вышел со двора.

Воротившись в тот вечер домой, бросился я на диван и предался тягостным раздумьям. Первый вопрос, который я задавал себе: кто мог бы представить меня? Ответа я не находил. Искать того, кто коротко знаком с нею и, вместе с тем, со мной на дружеской ноге, казалось занятием утомительным да и неверным. Пусть его! Но как же объясниться с ней? Как получить ее доверенность? Впрочем, решено! Завтра же ввечеру снова буду бродить вокруг ее дома в надежде встретить, следовать за нею. А там — на все воля божья!

Досель я не искал волнений, напротив, бежал их. Теперь же всецело им принадлежу. Какая сладостная мука думать о предмете страсти своей, мечтать о встрече и не находить поводов для оной. В метаниях провел я время до полуночи. Слуга мой Прохор трижды входил ко мне с ужином, но я отсылал его прочь.

Наутро отправился я в должность разбитый, в дурном расположении духа, мечтая лишь, чтоб поскорее сделался вечер. В четыре пополудни закончил с неотложными бумагами, отобедал с приятелем в давно примеченном ресторане и, сославшись на неотложные обстоятельства, поспешил к знакомой набережной. Право же, испытывал я вполне определенную неловкость, поскольку вел себя, как пылкий гимназист, что человеку моего положения никак не пристало. Но сердце мое не хотело слышать доводов разума. Любовь! Живость и лихорадочность этого чувства не дают ему быть умеренным.

Фонтанка в шестом часу вечера решительно отличается от нее же в более позднее время. Еще бегут по камням мостовой кареты, экипажи и коляски извозчиков, еще горожане спешат  по делам и с визитами, не сами по себе, а чаще группами, еще на баржах, уткнувшихся бортами в спуски слышен разноголосый гомон грузчиков. Что мне до них! Уже скоро, с наступлением темноты, поток этот нечувственно иссякнет, сделается покойно и тихо, лишь я да подобные мне мятущиеся сердца останутся бродить во власти пленительных надежд.

Не зная, когда может появиться моя незнакомка, я старался не обнаруживать нетерпения и приготовился ждать допоздна. И снова божий промысел свершился надо мной. Едва засветили фонари, она вышла. Все такая же загадочная и задумчивая, не поднимая глаз от воды и не откликаясь на внешние причины, ступала она легкой ножкой по гранитным плитам. Что же до меня — я был счастлив и печален одинаково. Счастлив оттого, что видел ее, печален — из-за невозможности идти с нею рядом. Есть женщины, коих одна наружность говорит о недоступности. В мыслях моих она рисовалась как раз такой. Странная робость овладевала мною, когда я решался ее догнать, хотя по натуре человек я общительный и никогда ранее не испытывал затруднений в знакомствах. Полно! Да я ли это?! Любовь определенно лишила меня воли и авантюрных черт нрава моего.

Так и следовал я за нею во все время ее прогулки, изредка облегчая грудь вздохами и надеясь на удачливый случай, который помог бы мне сблизиться с ней. Тщетно! Фортуна уготовила мне иные испытания.

На следующий день все повторилось сызнова, но я не стану твердить того, чего довольно и на один раз. А к ночи третьего дня мои терзанья разрешились. Я утвердился в мысли, что надобно написать письмо к ней. Часа два я провел в том, что марал бумагу, разрывая и выбрасывая мнившиеся мне сухими или отчаянными эпистолии, пока не придумал ту, что показалась мне достойной. Свое послание я вложил в конверт и впервые за минувшие дни уснул покойно, уже предчувствуя сладостные минуты встречи.

Встав затемно и не видя возможности доверить слуге столь любезную моему сердцу вещь, я пешим достиг дома незнакомки, отыскал во дворе Тимофея, вручил ему конверт с тем, чтобы он при первой же оказии передал письмо барышне из рук в руки, и для пущей верности скрепил наш уговор серебряным рублем. И лишь затем я отправился в должность. Сегодня даже порядком надоевшая рутина не казалась мне в тягость. Я был окрылен ожиданием знакомства и не представлял себе иного исхода. Любовь требует всего и имеет на то право.

Уже в сумерках покинул я департамент. Осень стояла довольно теплая, но низкие тучи по обыкновению спрятали последние солнечные лучи. На Исаакиевской площади я кликнул извозчика, и он немедля доставил меня к месту. Прохожих об эту пору уже изрядно поубавилось, но сколь ни всматривался я вдоль набережной, изящного силуэта незнакомки так и не различил. Отчаяние боролось во мне с надеждой, но, видит бог, я предпочел не сдаваться. Я верил в свою счастливую звезду и поставил на то, что случая верно не пропущу.

Я заметил ее лишь после того, как в третий раз сделал прогулку от Семеновского до Чернышева моста и изрядно приуныл. Незнакомка стояла неподалеку от спуска, касаясь рукою в перчатке чугунного парапета, и зачарованно глядела на воду. Вся ее поза выражала ожидание. Смею надеяться, она ждала меня. Отбросив всякие сомнения и окончательно утвердившись в намерении, я поспешил к ней. При моем приближении она повернула свою очаровательную головку в модной шляпке и стала смотреть прямо на меня. Куда подевалась моя торопливость, я даже принужден был умедлить шаг, когда натолкнулся на взгляд ее, открытый, дерзкий и вместе с тем немало изумленный. Сие обстоятельство определенно сбило меня с толку. Девицы на выданье смотрят иначе. Особливо при первом свидании с господином, коего им ранее не представляли. Они в смущении заливаются краской и опускают очи долу. Хотя, быть может, я вовсе не прав, и так ведут себя лишь недалекие девицы, кои доселе и попадались на пути моем. Незнакомка же глядела решительно, словно не ведала правил строгого воспитания, либо открыто пренебрегала ими. Что касается до меня — я смешался, отступил назад, сорвал с головы шляпу.

— Сударыня, — молвил я в смятении, — умоляю, не сочтите бестактностью мое поведение. Это я писал к вам. Позвольте представиться — Андрей Алексеевич Никитин, инженер.

— Александра Владимировна, — откликнулась она без всякого жеманства, но тут что-то случилось с лицом ее. Словно бы все краски разом сошли с него, оставив после себя мертвенную бледность, губы задрожали, а взгляд спрятался за опущенными ресницами. Осанка ее тоже довольно расстроилась.

— Ах! — вскрикнула она и неверным жестом прижала к груди руку.

— Александра Владимировна! — Я бросился к ней. — Что с вами?! Вам дурно?

Глаза ее, полные непонимания и испуга, широко распахнулись.

— Сударь, — прошептала она, с усилием отстраняясь, — разве мы знакомы? Не припоминаю…

— Александра Владимировна! — Отчаяние охватило меня. — Мы только что сделали знакомство.

— Полноте! Вот идея! — судорожно вздохнула она.

— Вы безжалостны. Можно ли так мучить меня? — Теперь уже я испытал потрясение, но видя ее неубывающую неловкость, продолжил. — Я — Андрей Алексеевич Никитин, инженер. Это я писал к вам.

— Вы?! — Она, казалось, испытала облегчение. — Так это вам я обязана своим любопытством? Ах! У вас недурной слог.

— Не будем говорить стороною, Александра Владимировна! — воскликнул я, ободренный ее благосклонностью. — Я грезил о встрече с вами, оттого и решился пойти противу светских правил. Но, право же, мои мысли беспорочны и ничем не угрожают вам.

— Помилуйте! — Она уже окончательно пришла в себя. — Я не сержусь. Вот только зачем вы сказали, что знакомство уже сделано? Как прикажете вас понимать?

— Ах, Александра Владимировна! — как можно задушевнее произнес я, стараясь ни словом не обмолвиться о случившемся курьезе и уберечь мою возлюбленную от лишних переживаний. — Видимо, взволнованные нервы мои сыграли со мной злую шутку. Когда я увидал, что вы едва не лишились чувств, я утратил ясность мысли и помстилось мне: назвали вы свое имя.

— До этого не надо допускать! — Лицо моей феи отозвалось участливой улыбкой. — Хотя бы один должен сохранять покойный ум.

— Ваши суждения строги не по годам, Александра Владимировна, — склонился я в поклоне. — Позвольте предложить вам руку.

— Окажите любезность, Андрей Алексеевич. — Она взмахнула своими райскими ресницами и протянула ко мне легкую ладошку, принимая руку, как должное. — Проводите меня до дому. Уже поздно.

— Но как же…

— Завтра, — перебила она меня. — Завтра мы сделаем долгую прогулку.

 

Теперь я и дня не мог прожить, чтобы не встретиться с нею. Она, кажется, испытывала те же чувства. Мы наслаждались нашим нечаянным счастьем безоглядно и ненасытно, мы вели бесконечные разговоры, сидя рядом на скамейках и испытывая поминутное желание объясниться, мы предавались мечтам о безоблачном грядущем и теряли счет времени. Не странно ли: ни привычками, ни образом мыслей мы большей частию друг с другом  не сходствовали, но сие обстоятельство нисколько не затрудняло нас.

Две недели спустя Александра представила меня своей матушке, Лизавете Павловне, мы имели долгую беседу и, смею надеяться, она приняла меня близко к сердцу. Вскоре после этого моя возлюбленная позволила мне называть ее Сашенькой и подарила первый невинный поцелуй. О, какая высокая небесная награда! Я уже усматривал все в лучшем виде, как несколько позже приглашен был к товарищу министра для приватной беседы. В итоге предложение его свелось к тому, чтобы выехать мне в Гатчину с инспекционной миссией, сулившей скорое повышение в ранге. Отказаться я не мог, служба Отечеству для русского дворянина — дело чести. И все же я успел свидеться с Сашенькой и обещал писать к ней.

В Гатчину я выехал утром следующего дня и сразу же попал в круговорот дел. Бумаги, планы, чертежи, расчеты не позволяли мне отвлекаться на личные переживания, и все же каждый вечер я уносился мыслями к моему ангелу. Я жаждал встречи с ней, как дитя жаждет молока матери. И все же заноза сидела в сердце моем — я не мог, не умел разгадать странностей нашего первого свидания. Чем боле я думал об том, тем тревожнее становилось на сердце. Как суд божий попустил такую неловкость? Являлось ли сие знаком свыше и для каких же выводов он был дан? Или то проявилось неведомое свойство натуры? Ответов я не находил, но желание мое быть рядом с Сашенькой, защитить ее и оберечь возрастало день ото дня, становилось невыносимым.

Словно почувствовав это, она ответила на мое единственное письмо к ней, что сподобился я отослать назад тому неделю в перерывах между душевными муками. Я читал ее коротенькое послание запоем и не в силах сдержаться, чтобы не привести здесь:

«Любезный друг мой Andre!

Вы несносны в своих обещаниях, кои даже не озаботились исполнить. Одно письмо за две недели! Вы издеваетесь над моим нетерпением или Вам доставляет удовольствие приводить меня в недоумение? Вот как, например, теперь. Знайте же, Вы не возмутите моего счастья упорным молчанием, и все же попеняю Вам. Как это можно? Вы обещали писать часто. Насилу вспомнили обо мне.  Заставить так долго ждать себя! Вот, поистине, плохие шутки. Я, право, не ведаю, как наказать Вас.

Позвольте напомнить Вам старую истину: тогда только научаешься верить, когда обязательства непременно исполняются. Затвердите ее наизусть.

Боже мой! сколько раз давала себе слово таить то, что происходит в сердце. Снова не сдержала. Незнание тяготит меня боле, чем когда-нибудь. Пишите ко мне подробнее обо всем.

На всегда Ваша, Александра Брусникина»

Она написала ко мне! Она сердилась! Одни упреки! И в отместку дразнила меня — листок благоухал тонким ароматом ее духов. Значит, осталась одинакова в чувствах своей любви!  Лучшего известия я не мог себе представить. Счастье соткано из иллюзий, но как они порой эфемерны! И хотя завтра чем свет я собирался возвращаться в Петербург, все ж схватил перо и сел за ответ к ней. Я не стану доверять его почте, я повезу его с собой. И отправлю к ней проторенным путем — через посредство знакомого дворника Тимофея.

Все так и случилось, как я задумал. Дворник исправно отслужил полученный за услугу рубль, и покамест поворачивал я на набережную с Семеновского моста, сердце мое сладостно защемило — в неверном свете фонаря увидал я знакомую до мельчайших черт тоненькую фигурку. Сашенька ждала меня в давно условленном месте, от нетерпения постукивая ладошкой по чугуну парапета. Я убыстрил свой шаг. Лишь одно обстоятельство выбивалось из идиллической картины прекрасного вечера. С Фонтанки вдруг стала подниматься белесая пелена. Питерские туманы положительно очень загадочны. Только что ничего не было, но не успел я отвесть глаз, как гранит набережной оказался затянут сизой непроглядной мглой. Впрочем, она сразу пошла на убыль, а я почти уж достиг предмета самых страстных своих желаний.

Как я заблуждался! Все переменилось в один момент. Воздух сделался мокр и ужасен. Я судорожно вздохнул и едва не закашлялся. Казалось, горло мое обожгло отравой. И этот смрад поглотил меня. О боже! Разве можно этим дышать! Невольно поворотив голову, разглядел я вместо привычных фонарей округлые лампионы, висевшие сверху на натянутых нитях. Какой немыслимый свет они изливали, уничтожая все тени окрест! А стены домов! Они постарели и выцвели, будто время уже успело иссечь их своим течением. И мостовая! Брусчатка исчезла вовсе, оставив после себя ровную блестящую поверхность. Я обратил взор к своей возлюбленной и — словно она могла ответить — спросил срывающимся голосом:

— Сашенька, вы это видите?!

— Что именно? — озадачилась она со всей возможной невинностью.

— Вот это! — Я сделал неопределенный жест в сторону и лишь теперь обнаружил кошмарные перемены. Модное пальто светской барышни сменила короткая голубая кацавейка из немыслимой ткани, едва доходившая до колен, стройные ноги были скрыты под неприлично узкими мужскими брюками, а голову закрывала куцая облегающая шапочка. Но хуже всего оказался взгляд ее. Тот самый — прямой и дерзкий. Ужас охватил меня. И чтобы скрыть его, я опустил глаза. Обыкновенно я не нуждаюсь в поддержке, но в тот миг не отказался бы от нее. Мои одежды тоже разительно переменились и до странности напоминали Сашенькины. Говоря определительнее, мужчины и женщины здесь одевались одинаково.

О, ужас! Сказав себе «здесь», я сразу понял, что попущением божиим проник в другой мир. Довести эту мысль до завершения я не успел. Утробное ворчание раздалось позади меня. Я поворотился на звук и застыл, как соляной столб. С Гороховой на набережную съезжал самодвижущийся экипаж. Округлых форм, блестевший лаковыми боками и исторгавший из себя какофонию жутких звуков, он приближался к нам. Спереди его, как две звезды, сияли ослепительным светом фонари, дутые колеса не громыхали по мостовой, а лишь негромко шуршали, черные стекла, как зеркало, отражали окружавшие нас виды. Я — инженер, потому не испугался при его появлении, а сделал наблюдения. Мысли будто молнии пронеслись в голове моей. Я оказался брошен чрез время, и открытие сие потрясло меня.

— Грядущее! — вскричал я, обращаясь к той, что так похожа была на мою возлюбленную. — Сашенька, вы ангел из грядущего?!

Не знаю, звук ли моих слов, либо какие-то другие причины  опять заставили все перемениться. Я снова стоял на знакомых, еще не покоробленных временем плитах тротуара, и на меня с удивлением и страхом на бледном лице взирала Сашенька. Теперь уж определенно моя Сашенька.

— Что с вами, Андрей?! — произнесла она трагическим шепотом. — Вы будто призрак увидали.

— Пустое! — Я постарался придать голосу иронические тона. — Длительные отъезды по службе не прибавляют здоровья. Я счастлив видеть вас все той же, Сашенька! И больше ни слова об лично моих обстоятельствах. Давайте лучше об нас с вами…

 

Александра Владимировна уж год как моя жена и носит фамилию Никитина. Теперь она сидит у камина в гостиной и предается чтению французского романа. При нашей первой встрече, помнится, терзался я мыслию, кому обречены все сокровища ее юности, первое биение сердца, и признания, и взгляды, и речи, и вся жизнь. Ныне утвердился я во мнении, что все было не случайно, она предназначалась именно мне. Когда она поднимает глаза, я, как и прежде, вижу, какому пылкому и нежному сердцу служат они проводником.

Что касается до меня — у себя в кабинете я заканчиваю сии записки. Для чего я начертал их, мне не ведомо. Быть может, чтобы потомки разгадали мою тайну. В рассуждении свойств натуры реальность всего произошедшего не вызывает во мне сомнений. Но как разъяснить сие? Современная нам наука бессильна, а промысел божий непознаваем изначально…»

 

Закончив чтение, Деманская машинально подравняла пожелтевшие листки и застывшим взглядом долго смотрела на пустую кофейную чашку. Наконец, она очнулась и спросила в пространство:

— Больше он ничего не написал?

— Нет, — откликнулся Андрей, готовивший новую порцию кофе. К слову сказать, агрегат для приготовления бодрящего напитка был у него замечательный. Он его соорудил сам. Снаружи он напоминал старый примус, сверху которого умостилась железная кювета с песком и двумя медными джезвами. Так что кофе получался самый что ни на есть «по-турецки», густой и ароматный.

— Тут ни начала, ни конца, — ворчливо заметила Саша.

— Все, что осталось, — буркнул Орехов, не отрываясь от священнодействия.

— Ни строчки, ни обрывка? — продолжала допытываться Деманская, скользя взглядом по открытому стеллажу занимавшему целую стену. Одни полки его были аккуратно заставлены книгами, другие же представляли собой свалку самых разнообразных вещей — от груд разрозненных листков до перемешанных печатных плат.

— Ну, почему же… — Андрей осторожно снял одну джезву с песка и начал переливать кофе в чистые чашечки на миниатюрных блюдцах. — Кое-что все-таки есть. Целая папка. Но в ней по интересующей тебя теме больше ничего. Чертежи какие-то, схемы, деловые бумаги, письма…

— Письма… — повторила девушка. — Кстати, ты ведь программист. Вот и объясни мне, неграмотной, каким это образом письмо из девятнадцатого века могло попасть ко мне на страничку «ВКонтакте»? А?

Орехов закончил колдовать над чашечками, одну принес и поставил перед Сашей на журнальный столик, а сам с другой расположился на диване. Затем с глубокомысленным видом уставился в потолок.

— А знаете ли вы, сударыня, что такое электричество? — спросил он, отхлебывая глоток и вытягивая губы трубочкой.

— Ты это к чему? — недоуменно спросила Деманская.

— Нет, ты ответь! — Андрей уставил в нее обличающий перст.

— Ну-у-у… движение электронов по проводам.

— Ага, — удовлетворенно кивнул Орехов. — Объяснение для школьников. — Он помешал ложечкой в чашке. — В действительности никто не знает, что это такое. Человек, который сможет сформулировать природу электричества, тут же получит Нобелевку.

— А письмо-то здесь причем?! — возмутилась Саша.

— Видишь ли, информация — еще более загадочная штука. Откуда она берется, куда исчезает, как распространяется и размножается — никому не ведомо.

— Ты меня баснями не корми, — разочарованно сказала Деманская, но в глазах ее вдруг вспыхнула искра. — А скажи-ка, Андрюшенька, с какой это стати тебе именно сегодня вздумалось прогуляться по набережной?

Похоже, девушка всерьез заподозрила Орехова в мистификации.

— Неисповедимы пути господни. — Программист развел руками. — Понимаешь, давно хотел пройтись по маршруту, описанному предком, оглядеться, поразмыслить. Да все как-то откладывал. А сегодня мне эти бумаги опять на глаза попались, и будто толкнуло меня. Собрался и пошел. Ну, и вот… — он красноречиво посмотрел на Сашу.

— Предположим… — Деманская еще не избавилась от сомнений, уж больно ловко все складывалось. Ушлому программисту добыть любые сведения о приглянувшейся девушке — раз плюнуть. — И все же странно…

— Есть многое на свете, друг Горацио, — вздохнул Андрей и молча сделал два глотка, видимо, чтобы затянуть паузу. — Ладно, так и быть. Покажу тебе еще одну вещицу. Хотел приберечь на потом, но ты же иначе не успокоишься — будешь подозревать меня во всех смертных грехах.

Орехов отставил чашку, поднялся с дивана, подошел к стеллажу, покопался и выудил из-под груды бумаг маленькую аккуратную шкатулку полированного дерева. Саша подобралась. Откинув крышку, Андрей двумя пальцами извлек из нее массивный серебряный медальон.

— Взгляни, — сказал он, нажимая сбоку на еле различимую кнопку и протягивая медальон Деманской.

Она бережно приняла на ладонь раскрытые створки, и дыхание ее прервалось. Внутри была старая, но отлично сохранившаяся фотография, сделанная, судя по экстерьеру в конце девятнадцатого века либо самим Алексеем Грековым, либо в салоне «Светопись» у Левицкого. И с этого раритетного фото на Сашеньку смотрела она сама…

 

Они вышли из дома без четверти два. Брели медленно, нога за ногу, лениво перебрасываясь словами и наслаждаясь ночным покоем города. И все же им хватило получаса, чтобы добраться до Сашиного двора.

— Жаль. — Орехов посмотрел на темные окна. — Так быстро время прошло. Может быть…

Саша приложила пальчик к его губам.

— Завтра, — сказала она. — Завтра мы сделаем долгую прогулку.