Матвей Мишталь. Отрывок из романа «Капкан для рыбы, невод для птицы»

У меня была цель. Я не испытывал никаких беспокойств и потому просто врубил обогрев, отключил мозги и наслаждался ветром, ласкающим и несущим моё тело. Иногда меня покачивало, иногда я проваливался в воздушную яму. Ощущение очень противное. Но постепенно я научился ловить перемещение потоков и проблем больше не возникало. Можно было даже вздремнуть. Я ни о чём не думал. Это уже у меня получалось. И вдруг я услышал звуки. Сначала просто какой-то гармоничный шум, потом это стало похоже на песню ветра в проводах, которую можно услышать, когда едешь в поезде на высокой скорости, и окно открыто. Потом это превратилось в отчётливый многоголосый хор. Нет, слов, конечно, было не разобрать, но это и не нужно. Песня и без того была Божественно красива. «Вот она музыка небесных сфер, о которой трендят все, кому не лень и кто её никогда не слышал» – пронеслось в моей голове, и все звуки прекратились. Всё правильно: или думать свои глупости или слушать. Я исправился, и через некоторое время трансляция Горнего хора возобновилась. Так со всеми удобствами и дополнительным сервисом я, судя по виду созвездий добрался до Тибетских гор. Здесь я всё-таки чуть-чуть спустился пониже, чтобы увидеть вершины. Я бывал на Кавказе, я помню заснеженные шапки. Мы даже поднимались разок в горы. Иногда, когда я всё-таки спал, мне снились склоны и утёсы. Но то, что я увидел под собой не имело ни с чем сравнения.

Они чопорны, холодны и неподвижны. Они стоя приветствуют вечность. В этой Палате Вселенских Лордов нет места суете обычной жизни – здесь решаются совсем другие вопросы. Только там, далеко внизу, над перевалами дозволено какое-то движение, тем, кто хочет жить рядом. Прямо перед собой, приблизительно километров в пятидесяти, я увидел премьера. Он возвышался над всеми и был безупречен. Мне показалось кощунством сразу же вторгаться в его владения, и я уже думал спуститься вниз в долины поприветствовать тех, кто хоть чем-то похож на меня. Здесь, в вышине,  наступало утро. Солнце уже почтило своим вниманием убелённые пики, и они обрели иные краски. Почти весь спектр, правда, в нежных пастельных тонах, прошёлся парадом перед строгим взглядом правительства, точно спрашивая разрешения спуститься в долину. И тут прямо под собой я увидел птиц. Они летели с юга. Всё правильно – конец марта. Судя по клину – это были журавли. Ну, да, нам же говорили. Только журавли – красавки забираются так высоко. Они перелетали перевал и явно не собирались пока отдыхать. Я спустился к ним, мне хотелось примкнуть не надолго к птичьей стае, если они позволят. Они шарахнулись в сторону, сбились в кучу, закричали на меня, и я понял, что поспешил. Я отлетел подальше, но всё-таки не упускал их из виду.

Я летел над долиной, рядом со склоном горы и увидел на скальном выступе какое-то шевеление и тут же услышал предупреждающий крик. Две крупные птицы ринулись в мою сторону. Это были беркуты, они защищали гнездо. Неужели в марте у беркутов есть птенцы? Или это сумасшедшие беркуты? На всякий случай я отлетел подальше, давая понять, что не претендую ни на обед, ни на ночлег. И всё-таки я заметил, в гнезде был крупный птенец. Потрясающе. Поэтому они так беспокоятся. Но беркутов я беспокоил не только, как пожиратель детей, но и как конкурент. Они ещё раньше меня заметили журавлей, и им совсем не понравилось, что я вызвал беспокойство в стае и тем самым возбудил бдительность. Меня явно как-то нехорошо обругали. Я поднялся чуть выше, чтобы не беспокоить ни тех ни других, но всё-таки их видеть. Журавли очень устали, но они торопились, здесь отдыхать им было нельзя: масса опасностей при отсутствии корма – сообразил я наконец. Беркутам нужно было хотя бы накормить малыша, а молодой, неопытный или старый ослабевший журавль – потрясающий завтрак. Охота началась. Один беркут ринулся к стае, чтобы вызвать в ней переполох, в то время, как другой внимательно отслеживал самого запаниковавшего и бросившегося без разбору в сторону от стаи.  Это был абсолютно белый, молодой журавль – альбинос. Он был очень красив, я заметил его сразу, ещё когда подлетел к ним познакомиться. Мне не хотелось, чтобы он погиб. Но из гнезда на скале раздавался требовательный крик изголодавшегося беркутёнка, и попытки его родителей накормить своё единственное чадо были так продуманны и даже не лишены сурового изящества. Я растерялся. Да я мог вмешаться и прогнать беркутов, но тогда птенец рискует не выжить, но, охотники ловили самого красивого, и это было несправедливо, по моему мнению. Ну почему он оказался самым слабым? Потом я подумал, какая разница, какого журавля они сегодня убьют, жаль любого. Так же, как жаль голодного детёныша. Я метался над ними, наблюдая эту драму, не в силах принять никакое решение. Вот беркут ринулся на журавля, моё сердце прыгнуло следом, но хищник промахнулся, и крик его был полон отчаяния и ещё более отчаянно вторили ему со скалы. Я был почти в панике. Второй родитель не мог прийти на помощь, он должен был контролировать стаю. Папаша или мамаша собрался с силами, я знал, нелегко выходить из такого пике, и возобновил охоту на порядком далеко улетевшего журавля. Вся стая подбадривала его своими криками, звала за собой, но он обезумел от страха и летел в направлении собственной гибели. Вторая попытка вновь оказалась неудачной. Птицы выбились из сил. Журавль, пролетевший многие сотни километров, преследуемый теперь не только собственной усталостью, но и смертью, и беркут, ослабевший от голода и тяжёлой охоты. Но они не сдавались. А моя душа рвалась на части. Господи, как ты терпишь это? Они же все твои дети! Впервые в жизни я сочувствовал Богу. Я вдруг понял, что любовь – это не только восторг, экстаз и праздник. Это ещё и невыразимые муки. И я взмолился: Отче, прошу! Прекрати их страдания! Так как необходимо сейчас. Через секунду беркут совершил потрясающий по красоте и сложности манёвр и упал на спину журавлю. Добыча была тяжёлой, и птицы продолжали падать вместе. И тут второй родитель что есть мочи кинулся к первому и уже почти у самой земли перехватил у него драгоценную ношу, так, что тот лишь когтями задел молодую траву. Всё было кончено. Стая, перекрикиваясь, скорбя по родственнику, продолжила свой путь к северу, а семейство хищников наконец-то могло насытиться. Я присел на утёс. Мне нужен был отдых, как будто я только что был и охотником и жертвой и устал за двоих.

Самому интересно, как это выглядело со стороны: некое крылатое человекообразное чудовище, самец, прилёг отдохнуть на скальном уступчике, где-то в Гималаях, на высоте 4 – 5 тысяч метров. Да, иллюстрация к Куну или к Матфею. Любопытно.

Очередные размышления по поводу загадочности моей сущности возымели своё бодрящее действие, и я готов был покорить в одиночку высочайшую вершину – крышу мира. Сверху, как значительно удобнее. Я снова был в воздухе. Нужно было подняться километра на три – четыре вверх, чтобы увидеть Его, одиноко созерцающего космос. Я должен был опять миновать «любимую» зону облаков. Сегодня здесь, благодарение Богу, была чудесная погода, и сырого атмосферного отстоя было довольно мало, он концентрировался преимущественно вокруг вершин. В пульсирующем воздухе утра, среди неравномерно рассеянных капель влаги, световые лучи, как художники – сюрреалисты рисовали картины, не только не соответствующие привычной реальности, но и, возможно, зловеще символичные. Огромная гора, уходившая в облака, там на границе с ними так меняла свои контуры, что создалась потрясающая картина сдвига. Как бы срезанная, этими облаками, вершина плыла к западу, а тело горы к востоку. Вот уж воистину величественное зрелище поехавшей крыши мира. Я завис, наблюдая, этот с позволения сказать, оптический эффект – и в очередной раз увлёкся поиском метафор для облачной жизнедеятельности. И мне пришло в голову, что «тучки, гонимые – вечные странники», поднявшиеся отовсюду и из чистых вод океана и из зловонных выгребных ям, вот уж действительно «из грязи в князи», так и липнут к высокому и чистому. Возможно они даже стремятся к звёздам. Окутывая всё собой, они видоизменяют реальность. И тогда солнце кажется серым, звёзды тусклыми, а горам сносит башню.

Разумеется я и не думал восстановить справедливость, мне это не под силу, Да и глупо бороться с иллюзиями – их лучше игнорировать. Я просто летел к Эвересту засвидетельствовать ему своё почтение, и, если он не будет против, прикоснуться к нему, обнять за пик, ощутить ладонями его пульс и не осквернить его стопами – таково преимущество крылатых.

Оставалось пролететь совсем мало, я уже был в районе струящегося вокруг него тумана, и новая картина возникла, возбуждая моё воображение. Это был остров посреди безграничного, планетарного, океана – Гора Арарат, только что показавшаяся над поверхностью вод, а весь мир был на дне потопа. Быть может так оно и есть. И все мы придонные твари, блуждающие в мутных водах, потопленные души, мечтающие когда-нибудь добрести до суши или хотя бы подняться на поверхность.

Это издали он казался мертвенно молчаливым. А здесь, вблизи… Я остолбенел. По телевизору я видел птичьи базары: шум, гам, порханье, суета. Величественный пик казался гостеприимной скалой, обсиженной так что не оставалось свободного места, только что не обгаженной. Было действительно фантастически чисто, невзирая на всю эту разноголосую толпу, снующую вокруг. Приглядевшись внимательней, я понял, что, собственно, птиц здесь было не так уж и много. Зато кого только не было. Это что, подумал я съезд, точнее слёт, представителей всех живущих на планете видов, Всемирный Парламент, заседающий на макушке председателя? Ну тогда, может, возьмёте и меня в компанию? Я тоже хочу высказаться по поводу мироустройства. Я подлетел ближе. У меня создалось впечатление, что моя личность их нисколько не заинтересовала. Они либо вовсе не замечали меня, либо смотрели равнодушно и как бы сквозь.

Тут я заметил, что движение, пульсирующее на горе, не так уж хаотично. Это было что-то вроде аэропортовского терминала, ну или действительно птичьего базара. Иногда вдруг, как по чьей-то, неслышной, вероятно, лишь мне одному команде, некая группа срывалась с места и растворялась в воздухе, высоко над пиком. И группа эта была необязательно из представителей одного и того же вида. Я видел дружно отваливающих собак, людей и каких-то копытных, несколько волков и пара оленей. Даже матери с младенцами на руках в сопровождении медведей и буйволов. Иногда они были молчаливы, иногда спокойно переговаривались, иногда создавалось ощущение, что они живо обсуждали только что прерванную совместную игру или что-то в этом роде. Но, главное, только птицы и летучие мыши были среди них крылаты. Я с некоторой досадой почувствовал себя здесь чужим. Меня явно не желали принимать в это высшее общество. К тому же моя голова слегка кружилась от запредельных высот, и очертания этих сверхособей плыли и дрожали перед глазами, как будто они не имели чётких границ, а некоторые вообще пропускали лучи света отдельными частями своих тел. Лёгкая тошнота подкатывала к горлу, и явно пора было спускаться с небес. Но разве мог я так легко отступиться, ничего не поняв.

Вдруг я почувствовал лёгкое прикосновение к плечу. От неожиданности я даже вскрикнул и шарахнулся в сторону, чуть не ударившись крылом об уступ. Я ухватился за камень, чтобы не упасть. Господи, он был тёплым и подрагивал, как столбы Стоунхенджа. Эверест жил своей горней жизнью. Почему же многие, пытавшиеся его покорить замерзали по дороге сюда? Они так и не ощутили его тепла и не смогли отогреться? Я прижался к нему грудью, как прижимался к отцу в поисках защиты.

– Что ты здесь делаешь? – голос был скрипучий, холодный и строгий. Он принадлежал, вероятно тому, кто коснулся меня только что. Я медленно оглянулся.

На самом краю уступа стоял высокий старик в чёрном, ну ещё бы, плаще. У него были очень длинные, разумеется седые, волосы, часть которых выбилась из заплетённой, заброшенной за спину косы и теперь эффектно смотрелась, ниспадая с его левого  плеча к поясу. Надо будет отрастить такие же, если он меня не сожрёт прямо сейчас. А за спиной его нервно подрагивали крылья, такие же кожистые, как у меня.

– Тебе нельзя здесь находиться так долго. Как ты вообще умудрился сюда просочиться? Пора созывать совет.

– Кто вы?

– Сэр Генри Моррис, если тебя это удовлетворяет. Давай руку быстро. Боюсь сам ты уже благополучно не спустишься.

– Я хочу знать, кто вы, прежде, чем дам вам свою руку.

– Профессор славянист Гарвардского университета. Руку!

– Кто? Славя …что?

– Специалист по славянской литературе вообще и русской классике в частности. Вот уж, действительно поколение «пепси».

Это был нокаут. Что же все эти литературоведы помешались на сравнении подростков с лимонадом.

Он тащил меня над горами и долами – Черномор хренов, ухватив подмышки, как обгадившегося младенца и упорно молчал, хотя я старался заплетающимся уже языком выведать у него все убивающие меня тайны. Это был ещё один мой родственник, который несомненно всё знал и не желал делиться со мной ничем, только сильней стискивал мой торс при каждом новом вопросе.

– Полегче, поколение «виски».

– Заткнись. Мне и так тяжело. Жиртрест слетал на Эверест.

От удивления, ну правда я не ожидал таких издевательств, я заткнулся. И уже готов был разревется, когда мы влетали в распахнутое окно моей комнаты за пять минут до того, как должен был прозвенеть будильник. В Петербурге было без четверти восемь.

– Скоро всё узнаешь – произнёс старик – а пока, пожалуйста, поумерь свой пыл во всех смыслах и излишнюю любознательность.