Елена Колтунова “Секрет успеха”

Господи, как надоело отшучиваться и увиливать от вопросов читателей и почитателей! Тошнит от официальной версии моей благополучней­шей биографии! Она давно уже существует, как бы отдельно от меня и на­столько канонизирована, что открой я секрет своего успеха, большинство это воспримет просто как шутку.

А ведь мои откровения могли бы помочь какому-нибудь бедолаге – Начи­нающему.

Нет – чушь! Я-то тянул беспроигрышный билет, но тиражированию он не подлежит!

Да и вообще, имею ли я моральное право на полную откровенность? И что это за комплекс царя Мидаса – обязательно открыть хоть кому-нибудь свою тайну? Впрочем, если я даже поддамся искушению и напишу все, как было на самом деле, то никто ведь не вынуждает меня публиковать эти запи­ски немедленно…

Так что потешим беса и “занесем в скрижали” правду, одну только прав­ду, и ничего, кроме правды!

В “начинающих” я пребывал долго, не один год, и собрал приличную кол­лекцию отказов из различных редакций, в которые с упорством маньяка-гра­фомана рассылал свои рукописи.

По-моему, моих творений там даже не читали, ибо причина отказа была стандартной и для рецензента безопасной – портфель редакции переполнен.

Я шлифовал свои рассказы, выверял каждое слово, перебирал десятки синонимов, изобретал роскошные метафоры, но… увы!

Я пришел в полнейшее отчаяние, получив отказ из журнала, в который мне больше всего хотелось пробиться, а ведь в него я отправил лучшее из того, что когда-либо писал.

Сейчас трудно сказать, как повернулась бы моя судьба, если бы я не встретил Мишку. Эта случайная встреча сыграла в моей жизни и забавную, и решающую роль.

Но – сначала о Мишке.

Мишка Бодайло был самым горемычным из моих сокурсников. Мы все в эти тяжелые послевоенные годы были отнюдь не франтами. Но Мишка… Всю зиму, довольно морозную даже в нашей южной полосе, он бегал в уни­верситет без пальто, в одном стареньком пиджачишке, наглухо застегнутом поверх штопаного-перештопанного шарфа, закрывавшего его тощую шею и грудь. Шарф заменял ему и свитер, и рубашку, а иногда, наверное, и майку.

Летом же, в сессию, сидя рядом с преподавателем, Мишка, обутый в грубые, разбитые, но, увы, единственные ботинки, потел от жары и волнения, и хоро­шенькая ассистентка, отвернув в сторону изящный носик, спешила выставить Мишке зачет.

Впрочем, все преподаватели натягивали Мишке баллы, жалея его: про­жить без стипендии он бы не смог. Ему и так приходилось подрабатывать, разгружая по ночам вагоны в порту, чтобы помочь матери и двум сестрен­кам, которых он оставил где-то в селе.

Но самую острую жалость вызывала не голодная и холодная Мишкина жизнь, а нечто совсем другое.

Мишка мечтал стать писателем!

Он аккуратно посещал литературные семинары, которые вел старый, очень известный и очень требовательный профессор С-кий. Много писал. Ра­ботал, работал, работал… Но все, что он делал, не лезло ни в какие ворота. Его творения были просто чудовищны!

Мишка так свято верил в свое призвание, что никто не решался сказать ему правду. В том числе и С-кий.

Продираясь сквозь дебри Мишкиных построений, С-кий приходил в отча­яние.

– Бодайло, – безнадежно спрашивал он, – как сие прикажете понимать? -“Она хромала своей щеколдой”!

Мы опускали головы, чтобы не видеть Мишкиных жалких, растерянных глаз.

– Я думаю, Бодайло, – продолжал С-кнй, – что вы изволили иметь в виду не щеколду, а щиколотку.

– Да, да… – бормотал Мишка, – я исправлю, я сейчас переделаю…

– Погодите, Бодайло! Это – не все. Поймите – нельзя, нельзя хромать пи щеколдой, ни щиколоткой!

Мишка недоуменно вскидывал на С-кого глаза. Весь остаток семинара уходил на разбор злополучной фразы.

Мишка забирал свою тетрадку, садился за работу, приносил очередной вариант и снова приводил С-кого в отчаяние.

– Бодайло! – стонал С-кий. – Я ведь уже объяснял вам разницу между блуждать и блудить. Смотрите, что вы пишете: “Надя одиноко блудила по городу”! Да еще добавляете: “Волоча за собой свои йоги”!

В итоге получалось, что С-кий уделял Мишке внимания намного больше, чем другим.

Самое интересное заключалось в том, что С-кий, то ли потому, что вкла­дывал в работу с Мишкой много сил, то ли, чтобы поощрить его, беднягу, за старание (скорее всего, существенную роль играли обе причины), давал Мишке возможность публиковаться в нашем университетском сборнике го­раздо чаще, чем любому из нас.

Закончилась эта история, когда мы были уже на третьем курсе.

Мишка притащил на семинар роман (к этому времени он перешел к круп­ным формам), над которым работал все лето.

С-кий раскрыл наугад рукопись, пробежал глазами страницу и воззрился на Мишку.

– Бодайло! – охрипшим голосом сказал он. – Я начинаю сомневаться, что когда-нибудь смогу вас хоть чему-то научить. Нет, вы попробуйте вдуматься в то, что написали: “Когда Алик входил в конюшню, всегда случались ржа­ния лошадей”! Бог мой! Случались ржания! С ума сойти!

Мишка, залившись свекольной краской, в полном замешательстве стоял, переминаясь с ноги на ногу.

-Ну, Бодайло, чего же вы молчите?

-Я думаю… думаю, что “случались ржания” – это ведь правильно? -Мишка искательно заглянул С-кому в глаза. – Вот вы не жили в деревне, а я-то с малолетства при скотине был, при лошадях тоже, хотя и захудалых. Ей-Богу, у них случались ржания! А то как же?

С-кий побагровел и тонким от возмущения и жалости голосом завопил:

– Все, Бодайло! Все! Хватит! Уходите! Идите в ветеринарный! Там ваше знание лошадей вам пригодится. А от литературы – подальше, подальше!

И Мишка Бодайло ушел.

За все эти годы я его ни разу не встретил и, честно признаться, почти не вспоминал. И вот теперь он стоял передо мной – вполне благополучный, да­же респектабельный, с роскошным портфелем в руках.

После первых восклицаний и приветствий Мишка спросил:

– Ну, что ты, где ты? Я ведь слежу за литературой, все надеюсь знакомые фамилии встретить, да почему-то не попадаются.

Я кратко обрисовал ему положение дел.

– Да, брат, плохо. Ты же был самым способным из нас? С-кий тебя в ТА-А-ЛАНТЫ прочил! – он сочувственно покачал головой. – А мне старик, можно сказать, путевку в жизнь дал. Я ведь послушался его, пошел в вете­ринарный. Скажу тебе откровенно – очень неплохая работа. Но… литературу все равно не оставляю. – Он похлопал по самодовольно желтеющему нату­ральной кожей портфелю. – Пишу для журнала “Коневодство”. Как гово­рится, с легкой руки С-кого на лошадях в литературу въехал!

У меня на языке вертелось множество вопросов, но их скорее стоило бы задать редактору журнала “Коневодство”. Я только сказал:

-Ну что же, я очень рад за тебя. Теперь непременно буду покупать этот журнал.

-Только ты учти, я сейчас – не Бодайло. Взял фамилию жены: Бодайло как-то не звучит. – И он назвал свою новую фамилию.

Весь вечер я думал о нашей встрече, о неожиданных поворотах судьбы, вспоминал студенческие годы, наши семинары, Мишку, С-кого. Думал о сво­их неудачах и о том, что было бы с редакторами, не желающими признать меня, если бы они получили один из Мишкиных шедевров тех далеких лет.

И вдруг я понял, что как раз Мишкин “шедевр” не остался бы незамечен­ным. От него просто невозможно было бы отмахнуться, как не мог в свое время отмахнуться от Мишкиной стряпни С-кий. И уж, конечно, ни один ре­дактор не рискнул бы отвергнуть такой вопиющий бред только под предло­гом переполненного редакционного портфеля.

Вот тогда я, придумав рискованный план, и решился пойти ва-банк.

Я взял свою отвергнутую повесть, перечитал ее и сел “исправлять”. То, во что я превратил вполне приличное до этого произведение, сделало бы честь Мишке. Но мне казалось, что я смогу достичь большего. Мне нужно было, чтобы вся редакция, покатываясь от хохота, повторяла наиболее “удачные” фразы моей бедной повести, чтобы отдельные места из нее цити­ровались в кругу семьи и знакомых, чтобы мое имя запомнили, чтобы следу­ющий опус схватили уже с жадностью, заранее похохатывая от предвкушения новых “перлов”.

Ну а затем… Я ясно представлял себе, что будет затем, если только… Ес­ли только моя затея не провалится в самом начале.

А пока я переделывал чуть ли не двенадцатый вариант (по-моему, полго­да назад, создавая свое детище, я едва ли вложил в него больше труда!). Бед­ный С-кий, если бы он мог увидеть рожденного мною монстра, он встал бы из гроба, чтобы задушить меня собственными руками. Я не пренебрег ни од­ной возможностью, чтобы довести текст до полного идиотизма, и, если бы при всем моем грехопадении мне все же не претил плагиат, я всунул бы в по­весть Мишкины “случались ржания”.

Прошло всего две недели, и я с трепетом вскрыл письмо из редакции.

Мои расчеты оправдались!

Рецензент, подробно обосновав отказ в публикации повести (что, учиты­вая “вложенный в нее труд”, было отнюдь не сложно), весьма беспечно сове­товал мне не расстраиваться, а упорно работать над моими произведениями.

С этого момента, набравшись терпения, я начал “упорно работать”, регу­лярно отправляя все новые “улучшенные” варианты.

Через некоторое время меня уже начали похваливать, писали, что я уди­вительно расту прямо на глазах, давали советы и даже радовались за меня.

Года через полтора мою повесть напечатали в ее первозданном виде (в том самом журнале, что когда-то ее отверг). К этому времени я уже считал­ся самородком, находкой и детищем данного журнала. Его редактор – милей­ший человек – впоследствии скромно гордился тем, что не прошел мимо та­ланта н помог молодому автору стать на ноги. Он считал меня своим глав­ным вкладом в отечественную литературу.

Могу ли я нанести ему такой тяжкий удар, раскрыв тайну своего рожде­ния как писателя?

Сейчас он очень старый человек, и когда-нибудь я, наверное, решусь опубликовать эти строки, зная, что никому они уже не принесут горечи разо­чарования.

А начинающим писателям узнать мою историю будет любопытно, да, весьма любопытно!