Светлана Ионова. Отрывок из повести “Контрданс”

Сначала я вижу капельницу. Не весь аппарат, а только сосуд. И жидкость прозрачную, полную жизни. На поверхности то и дело будут возникать пузырьки – будто идет кипение. И, прямо на моих глазах, жидкость окрасится в красный цвет. Цвет, который ни с чем не спутаешь – в цвет крови.

Я медленно, медленно прослежу пути пластмассовых трубок, наполненных кровью, и замечу сверкание  блестящей иглы, введённой  в мою вену.

Я вижу свою руку, тонкую до противности и почти бело-голубую.

Пальцы ног… Скомканная простыня… И, наконец, я увижу себя, – но это, когда взлечу и на себя сверху гляну: обнаженную и распятую крестом на больничной каталке, а на ногах …пуанты

Помещение будет круглым, огромным и, что-то знакомое почудится мне в этой странной комнате, где по радиусам будут расплавлены больничные кровати, с распростертыми телами.

Поверну голову и увижу на соседней койке женщину: старую, с изможденным лицом и таким же старушечьим телом. Она будет спать – так покажется мне. Но потом, когда в комнату войдут два человека в медицинских халатах, два человека со стертыми лицами… И они подойдут и встанут возле этой койки… А потом (один за руки, другой за ноги), опустят старуху на пол, на простыню, расстеленную на кафеле… Я поплыву вниз, и сразу же пойму, что произошло на самом деле…

Птом тот, что постарше, с размаху, бросит ей полотенце на лицо. А второй отвернется… Санитары возьмутся за концы простыни. И, подняв, таким образом, свою страшную ношу, медленно пойдут к белой застекленной двери…

Я поднимусь с кровати, опущу ноги на кафельный пол и, волоча за собой паутину пластмассовых трубок и бинтов, попытаюсь пойти за ними, тихонько постукивая пуантами. И тогда… Тогда один из санитаров обернется, тот, что моложе, и скажет тихо-тихо:

-Не провожай – плохая примета…и начнет считать по-французски: –

-”Деми-плие, деми-плие…”

Я ухвачусь рукой за железную спинку кровати и начну делать экзерсис.

И, сразу же, в тишину этой огромной, круглой комнаты ворвется телефонный звонок…

Одеяло взлетает прямо передо мной, я вскакиваю с дивана и, на ходу запахивая халатик, бросаюсь к двери.

Пробегаю по комнате и сразу понимаю, почему  комната во сне, показалась такой знакомой: моя комната, конечно, поменьше, но тоже круглая, только розовая и с полуколоннами. И мебель стоит вдоль стены полукругом. Второй полукруг, по обоям – в отпечатках невыгоревших прямоугольников. И еще кровать стоит. На “попа”.

Как огромная черная рама от зеркала.

Коридор будет пуст, и я в два шага окажусь у телефонного аппарата, из далеких “50-х”, намертво прибитого к стене.

Я снимаю трубку, откидывая прядь волос, и слышу полузабытый голос с хрипотцой.

-Катя!

-Да, – отвечаю я.

– Слушай меня внимательно. Дело серьезное. Нужна молоденькая девушка, почти – вроде тебя. Балетная. И непросто массовка, а на главную роль. Отбор, последний отбор – сегодня в двенадцать

– Лиза…Елизавета Петровна… Я – болела.

– Знаю. Звонила. Мне сказали, что ты в больнице, но не сказали в какой.

– В больнице, – отозвалась я.

– Что за траур? Ну, была в больнице. А я была на премьере. И были почти все. И твои балетные тоже. И все спрашивали:- “Где Катя Серова?” И больше всех Женечка. Я скажу, очень удивилась. Почему Женечка?

– Не знаю…

–  Катя, мне все это не нравится. Надо поговорить.

-Я не могу…

– Слушай – не хочешь пробоваться, черт с тобой! Но прийти и по-человечески поговорить со мной, а режиссеру только на тебя глянуть, ты… можешь?

Я молчала.

– Не можешь ходить – пришлю машину. Через двадцать минут. Черный лимузин, а на боках что-то про кино написано. Все. Я – жду, а ты едешь!

Я сидела на корточках возле стены, трубка висела рядом. Из нее доносились короткие гудки…

Черный лимузин подъехал прямо ко входу с колоннами, там было много машин и это было очень красиво: на фоне зелени – красные, синие и золотистые мазки. И две длинные-предлинные машины цвета “белой ночи”.

-“Линкольны”, – сказал водитель, молодой, модно одетый парень.

Когда я не смогла открыть дверцу лимузина, он вышел, распахнул дверцу и помог мне выйти из машины, поддерживая под руку.

Я увидела Лизу. Она стояла на мраморных ступеньках крыльца, возвышаясь над стайкой девочек в разноцветных одеждах.

-.Серова! – Лиза махала мне рукой. – Серова!

Я медленно пошла к Лизе и сразу попала под обстрел: полусотня девичьих головок повернулись в мою сторону, вернее в сторону лимузина. Среди лиц попадались знакомые.

– Катенька, – сказала ласково Лиза. – Иди сразу в третий павильон, режиссер ждет.

Я кивнула и пошла к огромной черной двери. Поднатужившись, толкнула створку и оглянулась: почти все продолжали смотреть на меня, и среди них особенно выделялась фигура плотной девочки в аляповатом костюме. Это была моя бывшая подруга Зойка.

В третьем павильоне царил полумрак. Огромная, составленная из фанерных щитов коробка, занимала весь центр павильона. Маленькая, тоже из фанеры дверца, была чуть приоткрыта и, в образовавшуюся щель, струился желтый свет.

Я потянула на себя фанерный лист и оказалась перед алтарем…

Огромный собор, так мне показалось, был выстроен в этом огромной клубе. И он был – совсем настоящим, а вот люди в джинсах, которые суетились там, сматывая провода, были явно лишними.

На передней скамье восседал огромный человек в грубом свитере и … курил трубку. Это было дико – курить в Храме и я, наверное, странно на него глянула, потому что он спросил через плечо:

– Ты на пробы?

– Нет, я жду Елизавету Петровну.

– Значит на пробы. – И он грузно развернулся, выпустил облачко дыма и вцепился в меня глазами.

Человек в шелковой сутане на секунду заслонил толстяка, и я увидела, что это священник (ксендз или пастор – я в этом не разбираюсь), и я увидела, что он – африканец.

– Извините, мэм,. – на чистейшем русском языке сказал он и исчез за фанерной дверью

– Я пойду, – сообщила я “свитеру”.

–  Ну,- ну, – пробубнил толстяк и без всякого перехода заорал на “джинсовых”:

–  Слазьте все! Кончилось ваше время!

Когда я вернулась в полумрак павильона, добрый десяток теней окружил меня плотным кольцом. Я даже не сразу поняла, что это приглашенные на актерские пробы девочки. В темноте, их яркие фирменные одежды померкли, и девочки как-то робко смотрели на меня.

– Где Елизавета Петровна? – спросила я, потому что получалось -Что я здесь “своя”, а они “чужие”. Получалось, что я их всех “обскакала” и имела право задавать вопросы.

–  Она с негром! – хором ответили претендентки и расступились, образуя коридор .

–  Елизавета Петровна сказала нам, чтобы мы все шли сюда, а сама осталась с… с этим афророссиянином  в вестибюле.

Двери сзади распахнулись, яркий свет хлынул на всю нашу компанию и я увидела перед собой полусотни испуганных и растерянных лиц.

“Джинсовые” потеснили девочек, вынося из декораций мотки проводов, металлические ящики и отделили меня от них.

Я обернулась, и в проеме двери, увидела человека в свитере. Теперь он стоял посредине павильона и с ужасом смотрел на толпу претенденток.

В какой-то момент я встретилась взглядом с толстяком. “Свитер” подмигнул мне и сделал приглашающий жест в сторону алтаря. Я гордо мотнула головой: – “Нет!”

“Свитер” улыбнулся мне, и дверь захлопнулась… Не переживайте, старлетки, – сказала я. – Победит дружба!

И тут вперед вышла Зойка.

– Ааа-ааа! – сказала она. – Звезда ты, херова! – и я почувствовала, как ее рука схватила меня за волосы и больно натянула кожу на лице.

– Ах, – чувственно выдохнула Зойка и вмазала меня щекой в фанерную, занозистую стену, цепко держа за волосы. Я сползла по стене, две девочки подскочили ко мне, стали приподнимать за руки, и тут Зойка опять не растерялась: она еще раз саданула меня локтем по печени, и, подтянув воротник моего свитер, размазала кровь по лицу. Я опять сползла по стене…